Я еще так молод мем


Закрыть ... [X]

Пере­вод сде­лан по изда­нию: Ca­tul­lus. Car­mi­na / Ite­rum ed. H. Bar­don, — Stut­gardtiae, 1973.

Для ком­мен­та­рия исполь­зо­ва­ны так­же изда­ния: Ca­tul­lus. The poems / ed. with intro­duc­tion, re­vi­sed text and com­men­ta­ry by K. Quinn, — L., 1970; El­lis R. A com­men­ta­ry on Ca­tul­lus / ed. 2. — Ox­ford, 1889; Ca­tul­lus / ed. by E. T. Mer­rill. — Bos­ton a. o., 1893; Ca­tul­lus / hrsg. und erklärt v. W. Kroll. — Stuttgart, 1968 (1. Aufl. — 1923); Ca­tul­li Ve­ro­nen­sis li­ber / erklärt v. G. Fried­rich. — Leip­zig — B., 1908; Ca­tul­li Ve­ro­nen­sis li­ber / rec. et in­terpre­ta­tus est Aem. Baeh­rens, v. 2. — Lip­siae, 1885; Die Ge­dich­te des Ca­tul­lus / hrsg. und erklärt v. A. Rie­se. — Leip­zig, 1884.

Сти­хотво­ре­ния Катул­ла сохра­ни­лись чудом. Сам Катулл, по-види­мо­му, издал лишь одну «малень­кую книж­ку», вступ­ле­ни­ем к кото­рой было нынеш­нее сти­хотво­ре­ние № 1; она явно не обни­ма­ла все­го напи­сан­но­го поэтом (может быть — толь­ко «без­дел­ки», напи­сан­ные раз­ны­ми раз­ме­ра­ми). Кро­ме того, конеч­но, мно­гие сти­хотво­ре­ния (в первую оче­редь эпи­грам­мы) ходи­ли по рукам вне сбор­ни­ка. «Кни­га Катул­ла Верон­ско­го» (так она назы­ва­ет­ся в основ­ных руко­пи­сях) была состав­ле­на, почти несо­мнен­но, уже после смер­ти поэта кем-то из лиц, близ­ких к его поэ­ти­че­ско­му круж­ку; это­му редак­то­ру при­над­ле­жит и про­ду­ман­ная трех­част­ная ком­по­зи­ция кни­ги (ст. наст. изд., с. 181). Соста­ви­тель поза­бо­тил­ся вклю­чить в кни­гу даже неза­вер­шен­ные отрыв­ки Катул­ла (види­мо, тако­во про­ис­хож­де­ние № 2b, 14b, 58b, 78b), но некото­рые ходив­шие под его име­нем сти­хотво­ре­ния он упу­стил, и они для нас поте­ря­ны («под­ра­жа­ние любов­ным закли­на­ни­ям» — может быть, пере­вод из Фео­кри­та, 2? — упо­ми­на­ет Пли­ний, «Есте­ствен­ная исто­рия», XXVIII, 19; ссыл­ки на неиз­вест­ные нам сти­хи и даже цита­ты из них есть у позд­них грам­ма­ти­ков, см. наст. изд. с. 242). В таком виде сбор­ник полу­чил в антич­но­сти широ­кую извест­ность и часто пере­пи­сы­вал­ся, при­чем ино­гда в тек­сте воз­ни­ка­ли иска­же­ния (один такой слу­чай в № 27 обсуж­да­ет Авл Гел­лий, VI, 20). На исхо­де антич­но­сти о Катул­ле посте­пен­но забы­ва­ют и после VII в. пере­ста­ют его цити­ро­вать. Если бы не счаст­ли­вый слу­чай, мы зна­ли бы Катул­ла лишь по корот­ким раз­роз­нен­ным цита­там у авто­ров I— V вв., как зна­ем его това­ри­щей-нео­те­ри­ков (см. с. 142). К сча­стью, один экзем­пляр его сбор­ни­ка на всю Евро­пу сохра­нил­ся в род­ной Катул­ло­вой Вероне и про­ле­жал там в тече­ние все­го Сред­не­ве­ко­вья, не при­вле­кая ничье­го вни­ма­ния; лишь одна­жды, в 965 г., любо­зна­тель­ный и свар­ли­вый верон­ский епи­скоп Ратхер упо­ми­на­ет, что в Вероне ему слу­чи­лось про­чи­тать не читан­но­го преж­де Катул­ла. Эта верон­ская руко­пись Катул­ла была вновь обна­ру­же­на толь­ко око­ло 1300 г., на заре гума­низ­ма. Во вто­рой поло­вине XIV в. с нее начи­на­ют делать спис­ки, в XV в. — спис­ки с этих спис­ков, а пло­хо сохра­нив­ший­ся ори­ги­нал пере­ста­ет при­вле­кать вни­ма­ние и посте­пен­но теря­ет­ся. Пер­вое печат­ное изда­ние Катул­ла появ­ля­ет­ся в Вене­ции в 1472 г.; и оно и следу­ю­щие за ним опи­ра­лись без раз­бо­ра пре­иму­ще­ст­вен­но на позд­ние спис­ки. Выде­лять среди руко­пи­сей более надеж­ные (для вос­ста­нов­ле­ния верон­ско­го архе­ти­па) и менее надеж­ные фило­ло­гия ста­ла толь­ко в XIX в. В 1829 г. К. Лах­манн выде­лил и поло­жил в осно­ву сво­е­го изда­ния Катул­ла «Датан­скую» руко­пись 1463 г.; в 1866 г. Л. Шва­бе исполь­зо­вал «Сен-Жер­мен­скую» руко­пись 1375 г.; в 1867 г. Р. Эллис ввел в обо­рот «Окс­форд­скую», кон­ца XIV в.; в 1896 г. — У. Хейл «Рим­скую», нача­ла XV в. Пред­по­ла­га­ет­ся, что Окс­форд­ская руко­пись была спи­са­на непо­сред­ст­вен­но с утра­чен­но­го верон­ско­го архе­ти­па, а Сен-Жер­мен­ская и Рим­ская — с одной из пер­вых копий с него. Впро­чем, в этой рекон­струк­ции руко­пис­но­го пре­да­ния до сих пор мно­го спор­но­го, а целый ряд мест в сти­хах Катул­ла оста­ет­ся темен, и чте­ние их уста­нав­ли­ва­ет­ся иссле­до­ва­те­ля­ми по догад­кам.

Сти­хотво­ре­ния Катул­ла, как это при­ня­то у антич­ных лири­ков, не име­ют загла­вий. В при­ме­ча­ни­ях загла­вия даны им лишь услов­но.

1 Для кого мой наряд­ный новый сбор­ник,
Пем­зой жест­кою толь­ко что оттер­тый?
Он, Кор­не­лий, тебе: ты неиз­мен­но
Почи­тал кое-чем мои без­дел­ки. 5 Ты в то вре­мя, из ита­лий­цев пер­вый,
Нам дерз­нул рас­ска­зать века в трех кни­гах —
Труд уче­ный, кля­нусь, и пре­усерд­ный.
Так, каков он ни есть, при­ми мой сбор­ник!
А тво­им покро­ви­тель­ст­вом, о Дева, 10 Пусть он век не один живет в потом­стве. 2 Птен­чик, радость моей подру­ги милой,
С кем игра­ет она, на лоне дер­жит,
Кон­чик паль­ца дает, когда попро­сит,
Побуж­дая его кле­вать сме­лее, 5 В час, когда кра­со­те моей желан­ной
С чем-нибудь доро­гим раз­влечь­ся надо,
Чтоб немнож­ко тос­ку свою рас­се­ять,
А вер­нее — свой пыл унять тяже­лый, —
Если б так же я мог, с тобой играя, 10 Удру­чен­ной души сми­рить тре­во­гу! 2b […Так мне мило, как девуш­ке про­вор­ной
Было ябло­ко мило золо­тое,
Поя­сок раз­вя­зав­шее деви­чий.] 3 Плачь­те, о Купидо­ны и Вене­ры,
Все на све­те изыс­кан­ные люди!
Птен­чик умер моей подру­ги милой,
Птен­чик, радость моей подру­ги милой, 5 Тот, что соб­ст­вен­ных глаз ей был доро­же.
Был он меда неж­ней, свою хозяй­ку
Знал, как девуш­ка мать род­ную зна­ет.
Нико­гда не сле­тал с ее он лона,
Но, туда и сюда по ней пор­хая, 10 Лишь одной гос­по­же сво­ей чири­кал.
А теперь он идет доро­гой тем­ной,
По кото­рой никто не воз­вра­щал­ся.
Будь же про­клят, о мрак про­кля­тый Орка,
Погло­щаю­щий все, что серд­цу мило, — 15 Ты воро­буш­ка мило­го похи­тил!…
О сле­пая судь­ба! О бед­ный птен­чик!
Ты вино­вен, что у моей подру­ги
Покрас­не­ли от слез и вспух­ли глаз­ки! 4 Корабль, кото­рый здесь вы, гости, види­те,
Хоть мал, а гово­рит, что был он всех быст­рей,
Что ни одна гро­ма­ди­на пла­ву­чая
Ни разу не мог­ла опе­редить его, 5 На вес­лах ли несясь, под пару­са­ми ли;
Что это под­твер­дит и Адри­а­ти­ки
Бур­ли­вой брег, и ост­ро­ва Киклад­ские,
И Родос бла­го­род­ный с дикой Фра­ки­ей,
И Про­пон­ти­да, и лука Пон­тий­ская, 10 Где — нынеш­ний корабль — сто­ял он неко­гда
Кос­ма­тым лесом. На китор­ском теме­ни
Широ­ко он шумел лист­вой гла­го­лю­щей.
Пон­тий­ская Ама­ст­ра, щед­рый бука­ми
Китор, все это зна­ли вы и зна­е­те, — 15 Так гово­рит корабль. С вре­мен запа­мят­ных
Он воз­вы­шал­ся у тебя на маков­ке,
В тво­ем он море вес­ла в пер­вый раз смо­чил
И через столь­ко бурь с их зло­бой тщет­ною
Хозя­и­на допра­вил, сле­ва, спра­ва ли 20 Юпи­тер кли­кал вет­ры иль, содей­ст­вуя,
Дул с двух сто­рон и ходу при­бав­лял ему.
Обе­тов ника­ких бере­го­вым богам
Он не при­нес ни разу до при­бы­тия
Моря­ми все­ми к озе­ру про­зрач­но­му. 25 Так было. А теперь он тихо ста­рит­ся
В укры­тии, вам, бра­тья, посвя­тив себя,
Двой­нич­ный Кастор и двой­нич­ный Касто­ра. 5 Будем, Лес­бия, жить, любя друг дру­га!
Пусть вор­чат ста­ри­ки — за весь их ропот
Мы одной не дадим монет­ки мед­ной!
Пусть захо­дят и вновь вос­хо­дят солн­ца, — 5 Помни: толь­ко лишь день погаснет крат­кий,
Бес­ко­неч­ную ночь нам спать при­дет­ся.
Дай же тыся­чу сто мне поце­лу­ев,
Сно­ва тыся­чу дай и сно­ва сот­ню,
И до тыся­чи вновь и сно­ва до ста, 10 А когда мы дой­дем до мно­гих тысяч,
Пере­пу­та­ем счет, чтоб мы не зна­ли,
Чтобы сгла­зить не мог нас злой завист­ник,
Зная, сколь­ко с тобой мы цело­ва­лись. 6 Фла­вий! Вер­но, о ней, сво­ей любез­ной,
Будь она недур­на, не будь несклад­на,
Ты ска­зал бы Катул­лу, не смол­чал бы.
Но мол­чишь ты, сты­дясь, и я не знаю, 5 Ты с какой же свя­зал­ся лихо­ман­кой?
Но что ты не вдов­цом про­во­дишь ночи,
Гром­ко ложе твое вопит вен­ка­ми
И сирий­ских духов бла­го­уха­ньем;
И подуш­ки твои, и та, и эта, 10 Все во вмя­ти­нах, а кро­ва­ти рама
И дро­жит, и тре­щит, и с места схо­дит.
Бес­по­лез­но скры­вать, и так все вид­но.
Что? Да весь исхудал ты с пере­лю­ба,
Зна­чит мно­го себе поз­во­лил дури. 15 Луч­ше мне обо всем, и злом и доб­ром,
Сам ска­жи, — и тебя с тво­ей любо­вью
До небес воз­не­су в сти­хах изящ­ных. 7 Сколь­ко, спра­ши­ва­ешь, тво­их лоб­за­ний
Надо, Лес­бия, мне, чтоб пыл насы­тить?
Мно­го — сколь­ко лежит пес­ков сыпу­чих
Под Кире­ною, силь­фи­ем порос­шей, 5 От Юпи­те­ро­вой свя­ты­ни зной­ной
До гроб­ни­цы, где Батт схо­ро­нен древ­ний;
Сколь­ко на небе звезд в мол­ча­ньи ночи
Видит тай­ны люб­ви, бла­жен­ство смерт­ных!
Поце­лу­ев тво­их, чтоб было вдо­сталь 10 Для безум­ца Катул­ла, нуж­но столь­ко,
Чтобы их сосчи­тать не мог завист­ник,
Нече­сти­вый язык не мог бы сгла­зить. 8 Катулл несчаст­ный, пере­стань терять разум,
И что погиб­ло, то и почи­тай гиб­лым.
Еще недав­но были дни твои ясны,
Когда ты хажи­вал на зов люб­ви к милой, 5 Кото­рую любил я креп­че всех в мире.
Вы зна­ли раз­ных радо­стей вдво­ем мно­го,
Жела­нья ваши отве­ча­ли друг дру­гу.
Да, прав­да, были дни твои, Катулл, ясны.
Теперь — отказ. Так отка­жись и ты, сла­бый! 10 За бег­лой не гонись, не изны­вай в горе!
Тер­пи, скре­пись душой упор­ной, будь твер­дым.
Про­щай же, кон­че­но! Катулл уж стал твер­дым,
Искать и звать тебя не станет он тщет­но.
А горь­ко будет, как не ста­нут звать вовсе… 15 Увы, пре­ступ­ни­ца! Что ждет тебя в жиз­ни?
Кто подой­дет? Кого пле­нишь кра­сой позд­ней?
Кого любить ты будешь? Звать себя чьею?
И цело­вать кого? Кого кусать в губы?
А ты, Катулл, решась, отныне будь твер­дым. 9 Ты, Вера­ний, из всех мне близ­ких пер­вый
Друг, имей я дру­зей хоть три­ста тысяч,
Ты ль вер­нул­ся домой к сво­им пена­там,
Бра­тьям друж­ным и мате­ри ста­руш­ке? 5 Да, вер­нул­ся. Счаст­ли­вое изве­стье!
Видя целым тебя, вновь буду слу­шать
Об ибер­ских кра­ях, делах, наро­дах
Твой подроб­ный рас­сказ: обняв за шею,
Заце­лую тебя в гла­за и в губы. 10 О! Из всех на зем­ле людей счаст­ли­вых
Кто меня весе­лей, меня счаст­ли­вей? 10 Вар мой с пло­ща­ди раз к сво­ей подруж­ке
Свел меня посмот­реть — я был сво­бо­ден.
Мигом я увидал, что потас­куш­ка,
Но собой недур­на и не без лос­ка. 5 Сели, ста­ли бол­тать. Зашла беседа
Про Вифи­нию — как, мол, там живет­ся
И как мно­го нажить сумел я денег.
Отве­чал я, как есть: ни с чем вер­ну­лись
Все: и сам я, и пре­тор, и когор­та, 10 Нико­му не при­шлось при­на­рядить­ся.
Да и пре­тор — сви­нья: свои же люди,
А ни на волос к ним вни­ма­нья!.. — «Все же, —
Отве­ча­ют они, — ты, вер­но, добыл
То, что там, гово­рят, вошло в обы­чай: 15 Для носи­лок людей?» И захо­те­лось
Мне хваст­нуть, что, мол, я дру­гих счаст­ли­вей.
«Уж не так, гово­рю, мне было худо,
Хоть на долю мне край неваж­ный выпал,
Чтоб шести не купить вер­зил здо­ро­вых!» 20 У меня же нигде, ни там, ни в Риме,
Ни еди­но­го нет, кто мог бы нож­ку
Ста­рой кой­ки моей взва­лить на пле­чи…
А рас­пут­ни­це что? Она сей­час же:
«Мой Катулл, гово­рит, мне их на вре­мя 25 Одол­жи, доро­гой! Добрать­ся надо
Мне к Сера­пи­су в храм». — «Ну что же, мож­но…
Зав­тра… толь­ко они… я спу­тал малость…
Так ска­зать, не мои… их мой това­рищ
Цин­на Гай… так ска­зать… себе их добыл… 30 Впро­чем, он или я — совсем неваж­но:
Ими поль­зу­юсь вро­де как сво­и­ми…»
До чего же гру­ба ты и настыр­на,
Чело­ве­ку не дашь чуть-чуть забыть­ся! 11 Фурий и Авре­лий, везде с Катул­лом
Рядом вы, хотя бы он был за Индом,
Там, где бьют в бре­га, гро­хо­ча дале­че,
Вол­ны Восто­ка, — 5 Или у гир­кан, иль ара­бов неж­ных,
Или саков, иль стре­ло­нос­ных пар­фов,
Или там, где воды окра­сил моря
Нил семи­устый,
Или даже Альп одо­лел высоты, 10 Где оста­вил память вели­кий Цезарь,
Галль­ский видел Рен и на крае све­та
Страш­ных брит­та­нов;
Что бы ни посла­ла все­выш­них воля,
Все вы вме­сте с ним испы­тать гото­вы. 15 Передай­те ж ныне моей люби­мой
Горь­ких два сло­ва:
Слад­ко пусть живет посреди бес­пут­ных,
Дер­жит их в объ­я­тье по три­ста сра­зу,
Нико­го не любит, и толь­ко чрес­ла 20 Всем над­ры­ва­ет, —
Но моей люб­ви уж пус­кай не ищет,
Ей самой уби­той, — у кром­ки поля
Гибнет так цве­ток, про­хо­дя­щим мимо
Сре­зан­ный плу­гом! 12 Ты рукой, Марру­цин Ази­ний, левой
За игрой и вином нечи­сто шутишь:
Под шумок у зевак плат­ки тас­ка­ешь.
Это что ж? Ост­ро­умие? Нет, дурень, 5 Ниче­го нет глу­пей и некра­си­вей.
Мне не веришь? Спро­си хоть Пол­ли­о­на,
Бра­та, он и талант отсы­пать рад бы,
Чтоб про­дел­ки покрыть твои, маль­чиш­ка
Зна­ет толк в раз­вле­че­ньях и ост­ро­тах. 10 Зна­чит, ген­де­ка­сил­лаб кол­ких три­ста
Полу­чай иль вер­ни пла­ток сетаб­ский.
Нет, не сам по себе пла­ток мне дорог —
Мне­мо­си­ны он дар и друж­бы доб­рой.
Он Вера­ни­ем и Фабул­лом при­слан 15 Из Ибе­рии даль­ней мне на память.
Я пода­рок дру­зей любить обя­зан,
Как Веран­чи­ка мило­го с Фабул­лом. 13 Хоро­шо ты отку­ша­ешь, Фабулл мой,
Если мил ты богам, на днях со мною,
Толь­ко сам при­не­си с собой получ­ше
Да поболь­ше обед, зови кра­сот­ку, 5 Да вина захва­ти и ост­рых шуток!
Если так, хоро­шо отку­шать смо­жешь,
Дра­го­цен­ный ты мой, а у Катул­ла
Весь кошель затя­ну­ло пау­ти­ной.
Но зато от души любовь полу­чишь 10 И пода­рок еще, неж­ней и тонь­ше:
Аро­мат­ную мазь, моей подру­ге
Под­но­ше­нье Венер и Купидо­нов.
Как поню­ха­ешь, вмиг богов попро­сишь,
Чтоб ты стал цели­ком, Фабулл мой, носом! 14 Если не был бы ты мне глаз доро­же,
Кальв мой милый, тебя за твой гости­нец
Нена­видел бы я вати­ни­ан­ски.
Что тако­го ска­зал я или сде­лал, 5 Что поэтов ты шлешь меня при­кон­чить?
Да нака­жут того кли­ен­та боги,
Кто набрал тебе столь­ких нече­стив­цев!
Небы­ва­лый пода­рок! Не ина­че,
Это Сул­лы работа гра­мо­тея. 10 Что ж, оно хоро­шо, пре­ми­ло даже,
Что не зря для него ты потрудил­ся.
Боги! Ужас! Про­кля­тая кни­жон­ка!
Ты нароч­но ее при­слал Катул­лу,
Чтобы он целый день сидел, как дурень, 15 В Сатур­на­лии, луч­ший празд­ник года!
Это так не прой­дет тебе, забав­ник!
Нет, чуть свет побе­гу по книж­ным лав­кам,
Там я Цези­ев всех и всех Акви­нов,
И Суф­фе­на куп­лю — набор всех ядов! 20 И тебе отда­рю за муку мукой.
Вы же будь­те здо­ро­вы, отправ­ляй­тесь
Вновь, откуда нелег­кая нес­ла вас,
Язва века, негод­ные поэты! 14b [Если вы, над без­дел­ка­ми мои­ми
Ока­зав­шись чита­те­ля­ми, ваших
Рук пре­зри­тель­но прочь не отведе­те…] 15 И себя, и любовь свою, Авре­лий,
Пору­чаю тебе. Про­шу о малом:
Если сам ты когда-нибудь пле­нял­ся
Чем-нибудь неза­пят­нан­ным и чистым, — 5 Соблюди мое­го юнца невин­ность!
Гово­рю не о чер­ни, опа­са­юсь
Я не тех, что на фору­ме тол­кут­ся,
Где у каж­до­го есть свои заботы, —
Нет, тебя я боюсь, мне хрен твой стра­шен, 10 И дур­ным, и хоро­шим, всем опас­ный.
В ход пус­кай его, где и как захо­чешь,
Толь­ко выглянет он, гото­вый к бою,
Лишь юнца мое­го не тронь — сми­рен­на
Эта прось­ба. Но если дурь боль­ная 15 До того доведет тебя, негод­ный,
Что посме­ешь на нас заки­нуть сети, —
Ой! Постигнет тебя пре­злая участь:
Рас­ко­ря­чут тебя, и без поме­хи
Хрен воткнет­ся в тебя и ерш вопьет­ся. 16 Вот ужо я вас < . . . . . . . . . >
Мерз­кий Фурий с Авре­ли­ем бес­пут­ным!
Вы, читая мои стиш­ки, реши­ли
По игри­во­сти их, что я раз­вра­тен? 5 Цело­муд­рен­ным быть бла­го­че­сти­вый
Сам лишь дол­жен поэт, сти­хи — нима­ло.
У сти­хов лишь тогда и соль и пре­лесть,
Коль щеко­чут они, бес­стыд­ны в меру,
И лег­ко дове­сти до зуда могут, — 10 Не ребят, гово­рю, но и бра­да­тых,
Тех, кото­рым не в мочь и ляж­кой дви­гать.
Из-за тыся­чи тысяч поце­лу­ев
Пере­ста­ли меня счи­тать муж­чи­ной?
Вот ужо я вас < . . . . . . . . . > 17 О Коло­ния, хочешь ты на мосту сво­ем длин­ном
Порез­вить­ся и попля­сать, да боишь­ся решить­ся:
Стар мостиш­ко, стол­ба­ми слаб, да и стро­ен из дря­ни,
Бед­ный рухнет того гляди в тину квер­ху нога­ми. 5 Пусть же мост, как жела­ешь ты, вет­хий сме­нит­ся креп­ким
И ока­жет­ся даже впрок для свя­щен­ных пля­са­ний.
Я, Коло­ния, меж­ду тем, всласть хочу насме­ять­ся:
Есть у нас граж­да­нин один — вот кого бы охот­но
Я с моста тво­е­го швыр­нул с голо­вой и нога­ми; 10 Толь­ко там, непре­мен­но там, где боло­ти­на шире,
Где зло­вон­ная гуще грязь и без­дон­нее тина.
Боль­но он не остер умом, пони­ма­ет не боль­ше,
Чем в дро­жа­щих руках отца годо­ва­лый мла­де­нец.
А у глу­по­го есть жена в луч­шем воз­расте жиз­ни, 15 Изба­ло­ван­ней и неж­ней, чем коз­ле­нок молоч­ный:
Вот за ней бы и глаз да глаз, как за спе­лою гроз­дью,
А ему-то и дела нет, пусть гуля­ет, как хочет,
Он лежит, не поды­мет­ся, как в кана­ве оль­ши­на,
Чей у кор­ня под­руб­лен ствол топо­ром лигу­рий­ца, 20 И не чув­ст­ву­ет, есть жена или все уж про­па­ло.
Точ­но так же и мой чур­бан: спит — не слы­шит, не видит,
И не зна­ет, кто сам он есть, и живет он, иль мерт­вый.
Вот его и хотел бы я с вашей сбро­сить мости­ны —
Тут, авось, уж встрях­нет­ся он, как хлебнет из болота 25 И оста­вит в густой гря­зи непро­буд­ную спяч­ку,
Как во вмя­тине вяз­кой мул остав­ля­ет под­ко­ву. Сти­хотво­ре­ния 18— 20 отсут­ст­ву­ют 21 Ты, о всех голо­дов отец, Авре­лий,
Тех, что были уже и есть поныне,
И кото­рые впредь нам угро­жа­ют,
Взду­мал ты обла­дать моим любим­цем, 5 И при­том на виду: везде мы вме­сте,
Льнешь к нему и заба­вам вся­ким учишь.
Тщет­но. Сколь­ко ни строй мне вся­ких коз­ней,
Все же пер­вый тебя я обма­раю.
Если буде­те вы блудить, наев­шись, 10 Я, пожа­луй, стерп­лю. Но вдруг — о горе! —
Будешь голо­дом ты морить маль­чиш­ку?
Это дело ты брось, пока при­лич­но,
Или бро­сишь, когда зама­ран будешь. 22 Суф­фен, кото­ро­го ты зна­ешь, Вар, близ­ко, —
Пре­лест­ный чело­век: умен, остер, веж­лив.
Но он же и сти­хов насо­чи­нял без­дну:
В день выда­ет по десять тысяч строк с лиш­ним. 5 И не на палимп­се­сте он сти­хи пишет,
Как водит­ся, — папи­рус у него цар­ский,
На новых пал­ках, шнур и пере­плет — крас­ны,
Свин­цом лино­ван сви­ток и оттерт пем­зой.
Но почи­тай сти­хи… и где ж Суф­фен преж­ний? 10 Из них глядит пас­тух иль зем­ле­коп серый,
И до чего же страш­ный, не узнать вовсе.
Так, зна­чит, тот, кого мы шут­ни­ком зва­ли
И тер­тым ост­ря­ком, или еще хуже, —
На деле груб, гру­бее мужи­чья, толь­ко 15 Сво­их сти­хов кос­нет­ся. Для него сла­ще
Мину­ты нет, когда сти­хи писать сядет.
Как он любу­ет­ся собой и как счаст­лив!
Но все мы сла­бы: нет ведь нико­го, в ком бы
Не обна­ру­жил­ся Суф­фен, хотя б в малом. 20 Так суж­де­но, у каж­до­го своя сла­бость.
Никто не видит сам, что за спи­ной носит. 23 Фурий, раб за тобой лар­ца не носит,
Нет кло­пов, пау­ков, теп­ла в жаровне,
Есть роди­тель зато с женой, чьи зубы
Даже камень, и то гло­дать гото­вы. 5 Ты с подоб­ным отцом и с этой чур­кой,
То есть маче­хой, жить отлич­но можешь.
Что ж тут див­но­го? — все вы трое здра­вы,
И желудок варит, и не дро­жи­те,
Что ваш дом пого­рит иль рухнет за ночь; 10 Не гро­зит вам зло­дей, вам яд не стра­шен,
Ни иная беда, каких нема­ло.
Тело ссох­лось у вас, как рого­вое,
Иль, вер­нее, любо­го рога твер­же
От жары и от стуж, — к тому же голод! 15 Не на зависть ли всем такая доля?
Не поте­е­те, не течет из носа,
И слю­на не бежит, и нет мок­роты.
Но о том я ска­жу, что поопрят­ней,
Что любой соло­ни­цы зад твой чище: 20 За год десять лишь раз на низ ты ходишь,
Да и кака­ешь ты бобом да галь­кой.
Если ж их рас­ти­рать нач­нешь в ладо­нях,
Так и паль­цев себе не зама­ра­ешь.
Эту выго­ду, Фурий, это сча­стье 25 Не счи­тай пустя­ком, не пре­зи­рай их!
Так каких еще в долг тебе сто тысяч?
Брось про­сить: и без это­го ты счаст­лив! 24 Всех Ювен­ци­ев цвет, при­чем не толь­ко
Ныне здрав­ст­ву­ю­щих, но жив­ших рань­ше,
Даже тех, кому жить еще при­дет­ся, —
Луч­ше денег ты сунь сему Мида­су 5 Без раба и лар­ца, чтоб он не думал
Впредь тебе доку­чать сво­ей любо­вью.
«Раз­ве ж он не кра­сив?» — Кра­сив, да толь­ко
Ни раба, ни лар­ца при нем не вид­но.
Что захо­чет­ся, делай с ним, но помни: 10 Ни раба, ни лар­ца при нем не вид­но. 25 Рас­пут­ный Талл, ты, нежен­ка, неж­ней моз­гов гуси­ных,
Ты, мяг­че пуха кро­ли­чья, иль нитей пау­тин­ных,
Дря­блее пло­ти стар­че­ской, иль самой моч­ки уха, —
И ты же, Талл, по части краж неисто­вее бури, 5 Когда зева­кам выпив­шим сме­жит боги­ня веки!
Ты плащ мне воз­вра­ти, о Талл, укра­ден­ный тобою,
Пла­ток сетаб­ский, пест­рые, узор­ные вифин­ки,
Их напо­каз ты выста­вил, как родо­вые, дурень!
Ты из ког­тей их выпу­сти и мне вер­ни ско­рее, 10 Не то бока завяд­шие и дряб­лень­кие руки —
Дождешь­ся сра­му! — жгу­чая тебе рас­пи­шет плет­ка,
И, как корабль, застиг­ну­тый жесто­кой бурей в море,
Тогда ты под рукой моей заска­чешь про­тив воли! 26 Фурий, домик твой сель­ский от всех вет­ров
Южных, север­ных, запад­ных, восточ­ных
Заго­ро­жен, точ­ней ска­зать, зало­жен, —
По оцен­ке, в пят­на­дцать тысяч две­сти.
О, ужас­ней­ший ветер и зло­вред­ный! 27 Маль­чик, рас­по­рядись фалер­ном ста­рым,
Нали­вай мне вино покреп­че в чашу, —
Так Посту­мия, пра­вя пир, веле­ла,
Пья­ных гроз­дьев сама пья­ней налив­шись.
Ты же прочь ухо­ди, вина поги­бель,
Клю­че­вая струя, сту­пай к суро­вым, —
Здесь несме­шан­ный сок Фио­ни­а­на. 28 Вы, Пизо­но­ва рать, когор­та нищих
С лег­кой кла­дью — одни меш­ки пустые!
Друг Вера­ний, и ты, Фабулл мой милый!
Как же сла­ди­лись вы с мер­зав­цем вашим? 5 Вдо­сталь гла­да и хла­да натер­пе­лись?
Знать, впи­са­ли рас­ход вза­мен при­хо­да
На таб­лич­ки свои? Так я, не смея
Бро­сить пре­то­ра, лишь рас­ход ито­жу.
Мем­мий, здо­ро­во ж ты меня и дол­го 10 В три поги­бе­ли гнул и бил дуби­ной!
Ныне вижу: и вам при­шлось не лег­че,
Так же креп­ко и гну­ты вы и биты.
Вот, ищи себе впредь дру­зей из зна­ти!
Всех бес­смерт­ных молю, чтоб вы про­па­ли, 15 Вы, позо­ри­ще Рому­ла и Рема! 29 Кто это в силах видеть, в силах вытер­петь,
Коль не раз­врат­ник, не игрок, не взя­точ­ник?
Все у Мамур­ры, чем вла­де­ла Гал­лия
Кос­ма­тая и даль­няя Бри­тан­ния. 5 Рас­пут­ный Ромул, дол­го ль будешь все сно­сить?
А он теперь, над­мен­ный, загор­див­ший­ся,
По всем посте­лям вдо­сталь нагу­ля­ет­ся
Невин­ным голуб­ком, самим Адо­ни­сом!
Рас­пут­ный Ромул, дол­го ль будешь все сно­сить? 10 Ты сам раз­врат­ник, и игрок, и взя­точ­ник.
Не с тем ли, пол­ко­во­дец ты един­ст­вен­ный,
На ост­ро­ве том был, на край­нем, запад­ном,
Чтоб этот ваш блудя­щий хрен истас­кан­ный
По две­сти и по три­ста тысяч клал в мош­ну? 15 Какая щед­рость — но с руки не левой ли?
Уже ль еще он мало про­блудил, про­ел?
Сна­ча­ла он доб­ро мотал отцов­ское;
Стал Понт ему вто­рой добы­чей; третьей же —
Ибе­рия, — то пом­нит зла­то­нос­ный Таг; 20 А днесь тре­пе­щут Гал­лия с Бри­та­ни­ей!
Зачем же зло при­гре­ли вы? Что может он?
Лишь про­жи­рать наслед­ства за наслед­ства­ми?
Не для того ли, в Гра­де пер­во­мощ­ные,
Вы, тесть и зять, все при­ве­ли к поги­бе­ли? 30 Ты забыв­чив, Аль­фен, ты изме­нил вер­ным това­ри­щам,
Не жале­ешь того, кто у тебя вер­ным дру­жоч­ком слыл,
Не колеб­лешь­ся ты пре­не­бре­гать мною, ковар­ней­ший!
Раз­ве лжи­вых дру­зей злые дела льстят небо­жи­те­лям? 5 А тебе все рав­но: бро­сил меня в ому­те бед­ст­вия!
Что же делать, ска­жи, еже­ли нам верить уж неко­му?
Мне не ты ли вну­шал, злой чело­век, чтобы душа моя
Вся люб­ви пре­да­лась, слов­но я мог вер­но­сти ждать в люб­ви?
Прочь отхо­дишь теперь: ты все сло­ва, ты все дела твои 10 Вет­рам дал уне­сти и обла­кам, по небу рею­щим.
Ты меня поза­был; но боже­ства — пом­нят, и пом­нит все
Вер­ность, карой гро­зя. Вре­мя при­дет — горь­ко рас­ка­ешь­ся. 31 Всех полу­ост­ро­вов и ост­ро­вов в цар­стве
Неп­ту­но­вом, в озер­ных и мор­ских водах
Жем­чу­жи­на, мой Сир­ми­он! О как рад я,
Как счаст­лив, что я здесь, что вновь тебя вижу! 5 От финов и вифи­нов воротясь к дому,
Не верю сам, что предо мной ты вновь, преж­ний.
О, что отрад­ней, чем, забот сва­лив бре­мя,
С душою облег­чен­ною прий­ти сно­ва
Уста­ло­му от стран­ст­вий к сво­е­му Лару 10 И на дав­но желан­ном отдох­нуть ложе!
Вот вся награ­да за труды мои… Здрав­ст­вуй,
Мой Сир­ми­он, ликуй: хозя­ин твой — дома!
Ликуй­те, озе­ра Лидий­ско­го вол­ны!
Все хохо­чи­те, сколь­ко в доме есть Сме­хов! 32 Я про­шу, моя радость, Ипси­фил­ла,
Наслаж­де­нье мое, моя уте­ха,
Днем про­ведать тебя поз­воль сего­дня!
А поз­во­лишь — смот­ри, чтобы не в пору 5 За тобою никто не запер две­ри,
Да сама никуда уйти не взду­май,
Но меня под­жидай и при­готовь­ся
Девять кряду со мной сомкнуть объ­я­тий.
Если так, раз­ре­шай ско­рей: нет мочи, — 10 Пообедал я, сыт и, лежа навз­ничь,
< . . . . . . . . . . . . . . . . > 33 Ты, обще­ст­вен­ных бань ворю­га знат­ный,
О, Вибен­ний отец с блудя­гой сыном,
Всех гряз­нее отец в искус­стве гнус­ном,
Всех про­жор­ли­вей сын глота­ет гуз­ном.
Вам бы луч­ше сбе­жать куда подаль­ше:
Все тут зна­ют, каков отец гра­би­тель,
А шер­ша­вые яго­ди­цы сына
За медяш­ку и то никто не купит. 34 Мы — Диа­ной хра­ни­мые,
Девы, юно­ши чистые.
Пой­те, юно­ши чистые,
Пой­те, девы, Диа­ну!
5
О Лато­ния, выс­ше­го
Дочь Юпи­те­ра выш­няя,
О рож­ден­ная мате­рью
Под оли­вой делий­ской, —

Чтоб вла­ды­чи­цей ста­ла ты

10 Гор, лесов густо­лист­вен­ных,
И уро­чищ таин­ст­вен­ных,
И пото­ков гре­мя­щих!

В муках родов гла­го­ле­ма
Ты Люци­ной-Юно­ною;

15 Име­ну­ешь­ся Три­ви­ей,
С чуж­дым све­том Луною!

Бегом месяч­ным меришь ты
Путь годов, и хозя­и­ну
Доб­рым пол­нишь ты сель­ский дом

20 Уро­жа­ем, боги­ня.

Под любым из имен свя­тись
И для пле­ме­ни Рому­ла
Будь опо­рою доб­рою,
Как быва­ла издрев­ле!

35 Ты Цеци­лию, неж­но­му поэту,
Сото­ва­ри­щу мне, ска­жи, папи­рус,
Чтоб он ехал ско­рей в Веро­ну, бро­сив
Новый Ком и Ларий­ское при­бре­жье. 5 На досу­ге он здесь про­слу­шать смо­жет
То, что друг его (он же мой) наду­мал.
Если будет умен, он путь — про­гло­тит,
Пусть хоть тыся­чу раз его подру­га
Обви­ва­ет ему рука­ми шею 10 И помед­лить еще умиль­но про­сит.
Ведь она, коли мне доно­сят прав­ду,
Обми­ра­ет об нем, от стра­сти гибнет
С той поры, как при ней, еще не кон­чив,
«Дин­диме­ну» читал свою — тогда-то 15 И зажглось в ней снедаю­щее пла­мя.
Но сер­дить­ся не буду: ты уче­ней
Даже Музы Сап­фо — и впрямь Цеци­лий
Песнь про матерь богов отлич­но начал! 36 Срам Волю­зия, смрад­ные «Анна­лы»,
Выпол­няй­те обет моей подруж­ки!
И Вене­ре свя­той, и Купидо­ну
Обе­ща­ла она, что если толь­ко 5 К ней вер­нусь и стро­чить не буду ямбов,
Писа­ни­ну дрян­ней­ше­го поэта
Воз­ло­жить на алтарь хро­мо­го бога,
Чтоб ее на дро­вах он сжег закля­тых, —
Вот наду­ма­ла что ост­ро и тон­ко 10 Него­дяй­ка моя богам в уго­ду!
О, рож­ден­ная в море синем, всюду
Чтут, боги­ня, тебя: свя­той Ида­лий,
Урий плос­кий, Анко­на и обиль­ный
Тро­стьем Книд, Ама­фунт и Голг и общий 15 Адри­а­ти­ки всей при­тон Дурра­хий, —
Под­твер­ди, что обет уже испол­нен,
Ибо он и не груб и не без­вку­сен.
Вы же сме­ло теперь в огонь сту­пай­те
С дере­вен­щи­ной всей и всем зло­во­ньем 20 Срам Волю­зия, смрад­ные «Анна­лы!» 37 Тавер­на злач­ная, вы все, кто там в сбо­ре
(Девя­тый столб от хра­ма близ­не­цов в шап­ках),
Вы что ж, реши­ли, что у вас одних тро­сти?
Что може­те одни всех заи­меть жен­щин, 5 Муж­чин же всех за смрад­ных при­ни­мать коз­лищ?
Уже­ли, если в ряд сиди­те вы, дур­ни,
Будь вас хоть сто, хоть две­сти, не решусь разом
Всем стам и всем двум­стам сидя­щим в рот вма­зать?
Еще добавь­те: весь фасад норы вашей 10 Я вам похаб­щи­ной порас­пи­шу вся­кой,
Раз девуш­ка моя с моих колен вста­ла,
Кото­рую любил я креп­че всех в мире,
Из-за кото­рой я такие вел бит­вы, —
И нын­че села, бога­чи и знать, с вами, 15 И люби­те ее напе­ре­бой все вы,
Вы, голыть­ба, срам­цы, хлы­щи с глу­хих улиц!..
А боль­ше всех — Эгна­тий, воло­сач пер­вый,
Из кро­ли­чье­го края, кельт­ибер кров­ный;
Густая боро­да — твоя, бол­ван, сла­ва 20 И зубы — по-ибер­ски их мочой чистишь! 38 Пло­хо ста­ло Катул­лу, Кор­ни­фи­ций,
Пло­хо, небом кля­нусь, и тяж­ко ста­ло.
Что ни день, что ни час, все хуже, хуже.
Но уте­шил ли ты его хоть сло­вом?
А ведь это лег­ко и так немно­го!
Я сер­жусь на тебя — ну где же друж­ба?
Но я все-таки жду двух-трех сло­ве­чек,
Пусть печаль­нее пла­чей Симо­нида. 39 Эгна­тий, кра­сотой кичась зубов белых,
Все­гда сме­ет­ся, всюду. На суде, ска­жем,
Защит­ник уж успел людей вогнать в сле­зы —
А он сме­ет­ся. Или — над кост­ром сына 5 Един­ст­вен­но­го мать, оси­ро­тев, пла­чет, —
А он сме­ет­ся. Всюду и над всем, ска­лясь,
Сме­ет­ся! У него такая дурь сро­ду:
По мне, он невос­пи­тан и с дур­ным вку­сом.
Послу­шай же меня, Эгна­тий друг: будь ты 10 Из Рима, Тибу­ра иль из Сабин родом,
Будь береж­ли­вый умбр или этруск туч­ный,
Иль чер­ный и зуба­стый лану­вин, будь ты
Хоть транс­па­да­нец (и сво­их задел кста­ти!)
Иль из иных кра­ев, где зубы все чистят, 15 Ты попусту сме­ять­ся пере­стань все же:
Нет в мире ниче­го глу­пей, чем смех глу­пый.
Но ты ведь кельт­ибер, а кельт­ибер каж­дый
Поло­щет зубы тем, что настру­ил за ночь,
И докрас­на при этом трет себе дес­ны. 20 Чем, ста­ло быть, ясней бле­стят его зубы,
Тем, зна­чит, боль­ше он сво­ей мочи выпил! 40 Что за злоб­ный порыв, бед­ня­га Равид,
Мчит тебя на мои кидать­ся ямбы?
Иль вну­ша­ет тебе, не в пору при­зван,
Некий бог меж­ду нас зате­ять ссо­ру?
Иль у всех на устах ты быть жела­ешь?
Но зачем? Иль любой ты ищешь сла­вы?
Что ж, надол­го оста­нешь­ся ослав­лен,
Если взду­мал любить моих любов­ниц! 41 Аме­а­на, защу­пан­ная все­ми,
Десять тысяч спол­на с меня взыс­ку­ет —
Да, та самая, с нека­зи­стым носом,
Лихо­им­ца фор­мий­ско­го подруж­ка.
Вы, род­ные, на ком об ней забота, —
И дру­зей, и вра­чей ско­рей зови­те!
Впрямь деви­ца боль­на. Но не гадай­те,
Чем боль­на: роди­лась ума­ли­шен­ной. 42 Эй вы, ген­де­ка­сил­ла­бы, ско­рее!
Сколь­ко б ни было вас — ко мне спе­ши­те!
Иль игра­ет­ся мной дур­ная шлю­ха,
Что таб­ли­чек вер­нуть не хочет ваших. 5 Ждет, как вы это стер­пи­те. Ско­рее!
Ну, за ней, по следам! И не отста­нем!
— Но какая ж из них? — Вон та, что наг­ло
Высту­па­ет, с натя­ну­той улыб­кой,
Слов­но галль­ский кобель, оска­лив зубы. 10 Обсту­пи­те ее, не отста­вай­те:
«Дрянь воню­чая, отда­вай таб­лич­ки!
Отда­вай, дрянь воню­чая, таб­лич­ки!»
Не сму­ти­лась ничуть? Бар­дак ходя­чий,
Или хуже еще, коль то воз­мож­но! 15 Вид­но, мало ей это­го; но все же
Мы желез­ную мор­ду в крас­ку вго­ним!
Так кри­чи­те опять, кри­чи­те гром­че:
«Дрянь воню­чая, отда­вай таб­лич­ки!
Отда­вай, дрянь воню­чая, таб­лич­ки!» 20 Вновь не вышло — ее ничем не тро­нешь.
Знать, при­дет­ся сме­нить и смысл, и фор­му,
Коль жела­е­те вы достичь успе­ха:
«О чистей­шая, отда­вай таб­лич­ки!» 43 Здрав­ст­вуй, дева, чей нос отнюдь не носик,
Некра­си­ва нога, гла­за не чер­ны,
Не изящ­на рука, не сухи губы,
Да и говор нима­ло не изыс­кан,
Лихо­им­ца фор­мий­ско­го подруж­ка!
И в про­вин­ции ты слы­вешь пре­крас­ной?
И тебя с моей Лес­би­ей рав­ня­ют?
О не смыс­ля­щий век! о век не тон­кий! 44 Сабин­ская ль, Тибур­ская ль моя мыза —
Сабин­ская для тех, кто уко­лоть любит,
Тибур­ская ж для тех, кто мне польстить хочет,
Сабин­ская ль, Тибур­ская ль она, слав­но 5 Я за горо­дом здесь живу в моей вил­ле
И даже выгнал из груди лихой кашель,
В кото­ром мой желудок вино­ват, ибо
На днях объ­ел­ся я рос­кош­ных блюд вся­ких
У Сестия, когда читал тех яств ради 10 Писа­нье про­тив Анция, тугой сви­ток,
Напи­тан­ный отра­вой и чумой зло­бы.
Меня тре­пал озноб и частый бил кашель,
Пока я не бежал сюда под кров мир­ный
Кра­пи­вой и поко­ем исце­лять хво­ри. 15 Я вновь здо­ров — спа­си­бо же тебе, вил­ла,
За то, что ты к гре­хам моим была доб­рой.
А еже­ли опять свой мерз­кий хлам Сестий
При­шлет мне с при­гла­ше­ни­ем, — при­му, что же,
Но пусть он насморк с кашлем сам теперь схва­тит, 20 Пусть у него, не у меня, сту­чат зубы
За то, что кор­мит, обя­зав про­честь гадость. 45 Акму неж­но обняв, свою подру­гу,
«Акма, радость моя! — ска­зал Сеп­ти­мий. —
Если я не люб­лю тебя безум­но
И любить не готов за годом годы, 5 Как на све­те никто любить не в силах,
Пусть в Ливий­ских пес­ках или на Инде
Встре­чу льва с побелев­ши­ми гла­за­ми!»
И Амур, до тех пор чихав­ший вле­во,
Тут же впра­во чих­нул в знак одоб­ре­нья. 10 Акма, к дру­гу слег­ка скло­нив голов­ку
И пур­пу­ро­вым ртом каса­ясь слад­ко
Том­ных юно­ши глаз, от стра­сти пья­ных,
«Жизнь моя! — гово­рит. — Сеп­ти­мий милый!
Пусть нам будет Амур один вла­ды­кой! 15 Верь, силь­ней тво­е­го, силь­ней и жар­че
В каж­дой жил­ке моей пыла­ет пла­мя!»
Вновь услы­шал Амур и не нале­во,
А напра­во чих­нул в знак одоб­ре­нья.
Так, доро­гу начав с бла­гой при­ме­ты, 20 Оба любят они, люби­мы оба.
Акма дру­гу одна милей на све­те
Всех сирий­ских богатств и всех бри­тан­ских.
И Сеп­ти­мий один у вер­ной Акмы,
В нем бла­жен­ство ее и все жела­нья. 25 Кто счаст­ли­вей бывал, какой влюб­лен­ный?
Кто Вене­ру зна­вал бла­го­при­ят­ней? 46 Сно­ва теп­лые дни вес­на при­но­сит,
Рав­но­ден­ст­вия смолк­ли непо­го­ды
С дуно­ве­ни­ем лас­ко­вым Зефи­ра.
Так про­стись же, Катулл, с фри­гий­ским кра­ем, 5 С изоби­льем полей Никеи зной­ной:
К зна­ме­ни­тым летим азий­ским гра­дам!
Чуя стран­ст­вия, вновь душа тре­пе­щет,
Для весе­лых трудов окреп­ли ноги.
Рас­ста­вать­ся пора, про­щай­те, дру­ги! 10 Те, кто вдаль ухо­дил из дома вме­сте,
Воз­вра­ща­ют­ся врозь доро­гой раз­ной. 47 Порк и Сокра­ти­он, Пизо­на руки,
Обе левые! — глад и язва мира!
Неуже­ли Веран­чи­ку с Фабул­лом
Вас дво­их пред­по­чел При­ап тот гнус­ный?
За рос­кош­ный вы пир с утра сади­тесь,
Наслаж­да­е­тесь вся­че­ски, мои же
Доро­гие друж­ки на пере­крест­ке
Ждут, когда ж при­гла­сят и их отку­шать. 48 Очи сла­дост­ные твои, Ювен­ций,
Если б толь­ко лоб­зать мне дали вдо­сталь,
Три­ста тысяч я раз их цело­вал бы.
Нико­гда я себя не счел бы сытым,
Если б даже тес­ней коло­сьев тощих
Под­ня­лась поце­лу­ев наших нива. 49 Самый Рому­ла внук крас­но­ре­чи­вый,
Всех, кто жил и живет, еще, Марк Тул­лий,
И пре­мно­гих, что жить в гряду­щем будут,
Бла­го­дар­ность тебе с покло­ном низ­ким
Шлет Катулл, изо всех поэтов худ­ший,
Точ­но так изо всех поэтов худ­ший,
Как из всех ты патро­нов самый луч­ший. 50 На досу­ге вче­ра, Лици­ний, дол­го
На таб­лич­ках моих мы забав­ля­лись,
Как утон­чен­ным людям подо­ба­ет,
Оба в несколь­ко строк сти­хи писа­ли, 5 Изощ­ря­лись то в том, то в этом мет­ре,
На вино и на шут­ки отве­чая.
Я вер­нул­ся домой, тво­им, Лици­ний,
Ост­ро­умьем зажжен и тон­кой речью,
Так, что, бед­ный, к еде не при­ка­сал­ся, 10 Даже глаз не сомкнул мне сон спо­кой­но:
Весь я слов­но горел, всю ночь в посте­ли
Про­вер­тел­ся, ско­рей бы дня дождать­ся,
Чтоб с тобой гово­рить, чтоб быть нам вме­сте.
А потом, когда телом истом­лен­ным 15 На кро­ва­ти лежал я полу­мерт­вый,
Это, милый, тебе сло­жил посла­нье;
Из него о моих узна­ешь муках.
Так не будь гор­де­цом и эту прось­бу
Ты уважь, на нее не плюнь, мой милый, 20 Неме­сида тебя не пока­ра­ла б, —
Бере­гись ей вредить: гроз­на боги­ня! 51 Тот с бога­ми, кажет­ся мне, стал равен,
Тот богов пре­вы­ше, коль то воз­мож­но,
Кто сидит напро­тив тебя и часто
Видит и слы­шит, 5 Как сме­ешь­ся слад­ко, — а я, несчаст­ный,
Всех лиша­юсь чувств отто­го, что тот­час,
Лес­бия, едва лишь тебя уви­жу, —
Голос теряю,
Мой язык неме­ет, по чле­нам бег­лый 10 Застру­ил­ся пла­мень, в ушах заглох­ших
Звон сто­ит и шум, и гла­за двой­ною
Ночью затми­лись.
Празд­ность, мой Катулл, для тебя зло­вред­на,
Празд­но­сти ты рад, от вос­тор­га бредишь; 15 Празд­ность в про­шлом мно­го царей и слав­ных
Гра­дов сгу­би­ла. 52 Ну что ж? Еще ли мед­лишь уми­рать, Катулл?
Зоба­тый Ноний вос­седа­ет в курии;
Вати­ний без сты­да кля­нет­ся кон­суль­ст­вом;
Ну что ж? Еще ли мед­лишь уми­рать, Катулл? 53 И сме­ял­ся же я на днях в собра­нье:
Там мой Кальв с уди­ви­тель­ным искус­ст­вом
Все вати­ни­е­вы гре­хи пред­ста­вил,
И в вос­тор­ге, всплес­нув рука­ми, кто-то
Вдруг вскри­чал: — «Ну и шиш, каков ора­тор!» 54 Голо­ва у Ото­на с чере­по­чек;
Ляж­ки моет Герей, но по-мужиц­ки;
Воздух пор­тит Либон при всех неслыш­но, —
Ты и сам бы от них отво­ро­тил­ся,
И Суф­фи­ций, в кот­ле варе­ный два­жды,
Будешь вновь на мои сер­дить­ся ямбы
Недо­стой­ные, пер­вый пол­ко­во­дец? 55 + 58b Умо­ляю: коль тебе не труд­но,
Мне открой­ся, в какой ты тьме таишь­ся.
Я искал тебя на Малом Поле,
В Цир­ке был, во всех был книж­ных лав­ках, 5 Захо­дил к Юпи­те­ру в храм свя­щен­ный,
И Пом­пе­е­во гуль­би­ще обе­гал,
Там ко всем под­хо­дил деви­цам вся­ким,
Тем, конеч­но, кто был лицом получ­ше,
Стал кри­чать, при­ста­вать к ним: «Эй, отдай­те 10

13

Мне Каме­рия, сквер­ные дев­чон­ки!»
А одна приот­кры­ла грудь, ска­за­ла:
«Тут он, в розо­вых спря­тал­ся сосоч­ках».
Да, искать тебя — подвиг Гер­ку­ле­са! 58b Если б стал я похож на стра­жа Кри­та,
Как Пегас носил­ся бы, стал Ладом,
Или же Пер­се­ем кры­ло­но­гим,
Иль конем бело­снеж­ным биги Реса, 5 Всех при­бавь лету­чих, опе­рен­ных,
Вет­ры все при­зо­ви с их быст­рым летом,
И свя­жи и отдай их мне, Каме­рий, —
Все ж до моз­га костей я был бы выжат,
Телом всем и всем нут­ром изма­ян, — 10
55
14 Так тебя я разыс­ки­вал, мой милый!

Ну чего ж ты мол­чишь так гор­де­ли­во?

15 Луч­ше впредь сооб­щай, где про­па­да­ешь.
Выхо­ди же сме­лей, не бой­ся све­та!
Иль застрял у кра­соток бело­те­лых?
Если будешь мол­чать, зажав­ши губы,
Луч­ший ты из даров люб­ви упу­стишь, — 20 Раду­ет Вене­ру говор­ли­вость.
Впро­чем, губ не раз­жи­май, коль хочешь,
Лишь бы вашей люб­ви я был участ­ник. 56 Пре­за­бав­ная вещь, занят­ный слу­чай!
Он вполне тво­е­го досто­ин слу­ха,
Так посмей­ся, Катон, вослед Катул­лу:
В самом деле, такой забав­ный слу­чай!
Я маль­чиш­ку накрыл: моло­тит, вижу,
Дев­ку. Я — да про­стит Дио­на! — тут же
Твер­дой пал­кой сво­ей закон­чил дело. 57 Слав­но два под­ле­ца раз­врат­ных спе­лись, —
Хлыщ Мамур­ра и любо­страст­ник Цезарь!
Что ж дивить­ся? Обо­их тоги в пят­нах —
Тот в сто­лич­ной гря­зи, а тот в фор­мий­ской. 5 Пят­на накреп­ко въелись, их не смо­ешь.
Хворь одна у дво­их: они — дво­яш­ки.
Спят в постель­ке одной. Уче­ны оба!
В каж­дом поров­ну тать и соблаз­ни­тель.
На дев­чо­нок идут еди­ным стро­ем. 10 Слав­но два под­ле­ца раз­врат­ных спе­лись! 58 Целий, Лес­бия наша, Лес­бия эта,
Эта Лес­бия, что была Катул­лом
Боль­ше близ­ких, силь­ней себя люби­ма,
Нын­че по тупи­кам и пере­крест­кам
Зна­ме­ни­тых лущит потом­ков Рема! 59 Бонон­ка Руфа сво­е­му сын­ку Руфу
И мать и < . . . > зараз; Мене­ний ей мужем,
Она ж сын­ку вору­ет снедь с кост­ров смерт­ных:
Едва лишь с дров исчез какой-нибудь хле­бец,
Сжи­галь­щик мече­ный ее при всех лупит. 60 В горах либий­ских при­не­сен ты был льви­цей,
Иль Скил­лой ты рож­ден, чей лает низ чре­ва,
И так душа твоя чер­на, что ты в силах
Без содро­га­ния пре­не­бре­гать воп­лем
Отча­яв­ше­го­ся? Нет у тебя серд­ца! 61 О, хол­ма Гели­кон­ско­го
Житель, пле­мя Ура­нии!
Ты, что неж­ную к мужу мчишь
Деву, о Гиме­ней! Ио 5 Гиме­нею, Гиме­ну!

Ты чело увен­чай вен­ком
Май­о­ра­на души­сто­го,
Весел, в брач­ном иди пла­ще,
Бело­снеж­ные ноги сжав

10 Яркой обу­вью жел­той!

При­вле­чен­ный весе­лым днем,
Звон­ким голо­сом брач­ные
Пес­ни пой! Уда­ряй ногой
Оземь и потря­сай в руке

15 Смоль­ный сва­деб­ный факел!

Ныне с Ман­ли­ем Виния
(И к фри­гий­цу-судье сама
Не пре­крас­ней Кипри­да шла!)
В брак всту­па­ет при зна­ме­нье

20 Доб­ром доб­рая дева,

Что взрос­ла, как азий­ский мирт,
Весь цве­та­ми осы­пан­ный, —
Хоры лег­кие нимф лес­ных
Для уте­хи сво­ей его

25 Вла­гой рос­ной пита­ют.

Так иди же, иди сюда!
Брось уте­сы Фес­пий­ские
И пеще­ры Аонии,
Где про­хлад­ная льет­ся вниз

30 Ним­фа к ним Ага­нип­па.

В новый дом гос­по­жу введи,
К мужу стра­стью горя­щую,
Опле­ти ей любо­вью дух,
Как блуж­даю­щий вкруг ство­ла

35 Плющ по дере­ву вьет­ся.

Вы же, девы невин­ные,
Чей уже при­бли­жа­ет­ся
День такой же, нач­ни­те в лад,
Пой­те: «О Гиме­ней! Ио

40 Гиме­нею, Гиме­ну!»

Чтобы шел к нам охот­нее,
Слы­ша, как его сла­вят здесь,
Свой свя­щен­ный испол­нить долг,
Вождь Вене­ры бла­гой, бла­гих

45 Уз люб­ви соче­та­тель.

Бог какой на устах все­гда
У люби­мых и любя­щих?
Кто из выш­них людь­ми почтен
Боле? О Гиме­ней! Ио

50 Гиме­нею, Гиме­ну!

Дрях­лый кли­чет тебя отец
К детям, девуш­ки в честь твою
Поя­сок раз­вя­зать спе­шат,
Жад­но, в тре­пе­те, юный муж

55 Гим­нам внем­лет Гиме­на!

В руки яро­му юно­ше
Ты цве­ту­щую девуш­ку
Отда­ешь с мате­рин­ско­го
Лона. О Гиме­ней! Ио

60 Гиме­нею, Гиме­ну!

Без тебя наслаж­де­ния,
С доб­рой сла­вой соглас­но­го,
Дать не может Любовь — но даст,
Коль захо­чешь! Какой же бог

65 С этим богом срав­нит­ся?

Дом не даст без тебя детей,
И не смо­жет уже отец
Обес­пе­чить свой род — но даст,
Коль захо­чешь! Какой же бог

70 С этим богом срав­нит­ся?

Без обрядов тво­их свя­тых
Не дала бы защит­ни­ков
Для окра­ин стра­на — но даст,
Коль захо­чешь! Какой же бог

75 С этим богом срав­нит­ся?

Так сни­ми­те ж с две­рей засов
Перед девою! Факе­лы,
Видишь, куд­ри бле­стя­щие
Раз­ме­та­ли? Но мед­лит стыд…

80 . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .

Не побо­рет сты­да и льет

85 Сле­зы: вре­мя идти ей.

Пере­стань же ты пла­кать, Ав-
рун­ку­лея, и страх откинь:
Ведь пре­крас­нее жен­щи­ны
Зав­тра свет­лый не встре­тит день,

90 Встав­ший из оке­а­на.

У вла­дель­ца бога­то­го
В пест­ром веш­нем саду такой
Гиа­цин­та вста­ет цве­ток!
Но ты мед­лишь… Ухо­дит день, —

95 Выхо­ди, моло­дая!

Выхо­ди, моло­дая, раз
Ты соглас­на, послу­шай­ся!
Видишь, брач­ные факе­лы
Треп­лют куд­ри зла­ти­стые?

100 Выхо­ди, моло­дая!

Твой супруг, лег­ко­мыс­лен­но
Любо­дей­ству пре­дав­ши­ся,
Чув­ству низ­ко­му следуя,
Не захо­чет лежать вда­ли

105 От грудей тво­их неж­ных.

Нет, как гиб­кая льнет лоза
К близ рас­ту­ще­му дере­ву,
Так к объ­я­тьям тво­им и он
Будет льнуть. Но ухо­дит день, —

110 Выхо­ди, моло­дая!

О, постель, что для каж­до­го…
. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .

115 Белой нож­кою ложа.

Сколь­ко ныне супру­га ждет
Новых радо­стей! Сколь­ко их
Ночью ль тем­ной, средь бела ль дня
Вку­сит он! Но ухо­дит день, —

120 Выхо­ди, моло­дая!

Взвей­те, маль­чи­ки, факе­лы!
Брач­ный, вижу я, плащ грядет!
Высту­пай­те и пой­те в лад:
«О Гимен, Гиме­ней! Ио

125 Гиме­нею, Гиме­ну!»

Фес­цен­нин­ские шут­ки пусть
Разда­ют­ся — чего ж мол­чать?
И оре­хов пусть маль­чи­кам
Даст налож­ник, — утра­тил он

130 Ныне страсть гос­по­ди­на!

Дай же, дай же оре­хов им
Ты, дру­жок нера­ди­вый! Сам
Наиг­рал­ся оре­ха­ми!
Послу­жи-ка Тала­сию!

135 Сыпь, налож­ник, оре­хов!

Ты вче­ра еще был без­ус
И селян­ка­ми брез­го­вал, —
А уже бра­до­брей тебя
Бре­ет! Бед­ный же, бед­ный ты!..

140 Сыпь, налож­ник, оре­хов!

Ска­жешь ты, разду­шен­ный муж:
Нелег­ко отвы­кать тебе
От без­усых? — да срок при­шел!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

145 Гиме­нею, Гиме­ну!

Зна­ем: лишь раз­ре­шен­ное
Ты изведал. Но нет, не то
Подо­ба­ет жена­то­му!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

150 Гиме­нею, Гиме­ну!

Ты ж, супру­га, коль про­сит муж,
Бере­гись, не отка­зы­вай,
Чтоб не шел он дру­гих про­сить!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

155 Гиме­нею, Гиме­ну!

Вот как счаст­лив и как богат
Перед тобою супру­га дом.
Будет он навсе­гда тво­им, —
О Гимен, Гиме­нея! Ио

160 Гиме­нею, Гиме­ну!

До тех пор, пока белая
Ста­рость все не сведет кон­цы,
Голо­вою седой тря­ся.
О Гимен, Гиме­ней! Ио

165 Гиме­нею, Гиме­ну!

С доб­рым зна­ме­ньем чрез порог
Золо­той перей­ди сто­пой
Под лос­ня­щей­ся при­тол­кой!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

170 Гиме­нею, Гиме­ну!

Посмот­ри же: внут­ри супруг
Лег на ложе пур­пур­ное,
Весь к тебе устре­мил­ся он.
О Гимен, Гиме­ней! Ио

175 Гиме­нею, Гиме­ну!

Нет, не менее, чем в тво­ем,
Тай­но в серд­це его горит
Пла­мя — глуб­же горит оно!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

180 Гиме­нею, Гиме­ну!

Руч­ку тон­кую девуш­ки
Брось­те, маль­чи­ки-спут­ни­ки!
К ложу муж­ни­ну пусть идет!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

185 Гиме­нею, Гиме­ну!

Вы же, доб­рые жен­щи­ны,
Ста­ри­кам сво­им вер­ные,
Уло­жи­те вы девуш­ку!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

190 Гиме­нею, Гиме­ну!

Вре­мя! Можешь идти, супруг!
В спаль­ню мужа взо­шла жена!
Моло­дое цве­тет лицо,
Слов­но белая лилия,

195 Слов­но мак огне­цвет­ный.

Но, супруг (мне свиде­те­ли
Боги в том), ты не менее
Сам пре­кра­сен, Вене­рою
Не забыт… Но ухо­дит день…

200 Так не мед­ли же боле!

И не дол­го про­мед­лил ты —
Вот идешь! Да помо­жет вам
Все­б­ла­гая Вене­ра. Ты
Взял откры­то желан­ное

205 И люб­ви не скры­ва­ешь.

Тот пес­ка афри­кан­ско­го
Иль свер­каю­щих звезд ноч­ных
Под­счи­та­ет впе­ред чис­ло,
Кто захо­чет исчис­лить игр

210 Ваших тыся­чи тысяч!

Так играй­те ж и вско­ро­сти
При­не­си­те детей: нель­зя,
Чтоб остал­ся столь древ­ний род
Без потом­ства. Все тот же, пусть

215 Воз­рож­да­ет­ся веч­но!

Вско­ре малень­кий пусть Торк­ват
Потя­нув­шись ручон­ка­ми
С лона мате­ри, радост­но
Засме­ет­ся роди­те­лю,

220 Ротик приот­кры­вая.

Пусть с роди­те­лем, с Ман­ли­ем,
Будь схож: из незнаю­щих
Пусть любой узна­ет его.
Пусть стыд­ли­вость и мате­ри

225 На лице его будет.

Пусть от мате­ри доб­рой честь
Так же сыну доста­нет­ся,
Как от мате­ри, луч­шей всех,
Пене­ло­пы, обрел навек

230 Теле­мах свою сла­ву.

Дверь закрой­те, о девуш­ки!
Будет празд­но­вать. Доб­рая,
Ты счаст­ли­вой живи, чета,
При­но­ся посто­ян­ные

235 Жерт­вы юно­сти бод­рой! 62

Юно­ши

Юно­ши! Вес­пер взо­шел. Поды­май­тесь! Вес­пер с Олим­па,
Ждан­ный нами дав­но, нако­нец свой факел воз­но­сит.
Ста­ло быть, вре­мя вста­вать, отхо­дить от сто­лов изобиль­ных.
Ско­ро неве­ста при­дет, и сла­вить нач­нут Гиме­нея.

5 К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Девуш­ки

Юно­шей види­те ль вы, подруж­ки? Вста­вай­те навстре­чу!
Прав­да, вечер­ней звезды пока­зал­ся огонь из-за Эты.
Зна­чит, вре­мя при­шло, — поспеш­но юно­ши вста­ли.
Сме­ло вста­ли, сей­час запо­ют: нуж­на им победа!

10 К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Юно­ши

Дру­ги, побед­ная ветвь не лег­ко нам доста­нет­ся ныне:
Девуш­ки мол­ча сто­ят, заду­мав­шись, при­по­ми­на­ют.
При­по­ми­на­ют не зря, достой­ное что-то гото­вят.
Див­но ли, если они так в мыс­ли свои углу­би­лись?

15 Мы же — и слух не настро­ен у нас, и рас­се­я­ны мыс­ли.
Нас победят поде­лом: победа усер­дие любит.
Мед­лить позд­но, пора! Бере­ги­тесь, вни­ма­тель­ны будь­те!
Девуш­ки ско­ро нач­нут, и нам отве­чать им при­дет­ся!
К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну! 20

Девуш­ки

Вес­пер! Жесто­че тебя несет­ся ли в небе све­ти­ло?
Можешь девуш­ку ты из объ­я­тий мате­ри вырвать,
Вырвать у мате­ри вдруг ты можешь сму­щен­ную доч­ку,
Чистую деву отдать горя­ще­му юно­ше можешь.
Так ли жесто­ко и враг ведет себя в гра­де пле­нен­ном?

25 К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Юно­ши

Вес­пер! Какая звезда воз­ве­ща­ет нам боль­шее сча­стье?
Брач­ные све­том сво­им ты смерт­ных скреп­ля­ешь сою­зы, —
Что поре­ши­ли мужи, поре­ши­ли роди­те­ли рань­ше.
Но соче­та­ют союз не преж­де, чем ты заго­ришь­ся.

30 В радост­ный час что желан­ней тебя дару­ют нам боги?
К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Девуш­ки

Вес­пер жесто­кий от нас одну отторг­нул, подру­ги…
Ибо с при­хо­дом тво­им все­час­но бодр­ст­ву­ет стра­жа…

Юно­ши

Ночью скры­ва­ет­ся тать, но сам ты его обли­ча­ешь,

35 Лишь под назва­ньем дру­гим с восто­ка появишь­ся, Вес­пер.
Пла­чут­ся девуш­ки пусть и при­твор­но тебя упре­ка­ют, —
В чем упре­ка­ют тебя, не жаж­дут ли девуш­ки тай­но?
К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Девуш­ки

Скром­но незри­мый цве­ток за садо­вой взрас­та­ет огра­дой.

40 Он неиз­ве­стен ста­дам, не бывал он плу­гом встре­во­жен;
Нежат его ветер­ки, и росы пита­ют и солн­це,
Юно­шам мно­гим он люб, он люб и девуш­кам мно­гим.
Но лишь завянет цве­ток, под­ре­зан­ный тонень­ким ног­тем,
Юно­шам он уж не люб, и девуш­кам боле не люб он. 45 Девуш­ка так же: доколь не тро­ну­та, все ее любят.
Но лишь невин­но­сти цвет осквер­нен­ное тело утра­тит,
Юно­шей боль­ше она не вле­чет, не мила и подру­гам.
К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Юно­ши

Если на поле пустом родит­ся лоза оди­но­ко,

50 Сил не имея рас­ти, нали­вать созрев­шие гроз­дья,
Юное тело свое сги­бая под соб­ст­вен­ным весом,
Так что вер­хуш­ка ее до самых кор­ней нис­па­да­ет,
Ни садо­вод, ни пас­тух о лозе не забо­тит­ся дикой.
Но коль слу­чай­но спле­лась она с покро­ви­те­лем-вязом, 55 И садо­вод и пас­тух о лозе забо­тить­ся ста­нут.
Девуш­ка так же, хра­ня свое дев­ство, ста­ре­ет бес­плод­но.
Но если в брак она всту­пит, когда подой­дет ее вре­мя,
Мужу доро­же она и мень­ше роди­те­лям в тягость.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Перед супру­гом таким теперь не упор­ст­вуй, неве­ста! 60 Ты не упор­ст­вуй пред тем, кому тебя отдал роди­тель,
Сам твой роди­тель и мать — во всем их слу­шать­ся надо.
Дев­ст­вен­ность вся ли твоя? В ней есть и роди­те­лей доля:
Третья часть у отца, и так­же у мате­ри третья,
Третья лишь часть у тебя! Так про­тив дво­их не упор­ст­вуй, 65 Коль над тобою пра­ва с при­да­ным отда­ли зятю.
К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну! 63 Чрез моря про­мчал­ся Аттис на бегу­щем быст­ро челне
И едва фри­гий­ский берег тороп­ли­вой тро­нул сто­пой,
Лишь вошел он в дебрь боги­ни, в глубь лес­ной свя­ты­ни про­ник, —
Он во вла­сти тем­ной стра­сти здра­вый разум свой поте­ряв, 5 Сам свои муж­ские гру­зы напрочь ост­рым сре­зал крем­нем.
И тот­час узрев, что тело без муж­ских оста­лось при­мет,
И что рядом твердь зем­ная све­жей кро­вью окроп­ле­на,
Бело­снеж­ны­ми рука­ми Аттис вмиг схва­ти­ла тим­пан,
Твой тим­пан, о мать Кибе­ла, посвя­ще­ний тай­ных гла­гол, 10 И деви­чьим пяти­пер­стьем в бычью кожу ста­ла гре­меть,
И ко спут­ни­кам взы­вая, так запе­ла, вост­ре­пе­тав:
«Вверх неси­тесь, мчи­тесь, гал­лы, в лес Кибе­лы, в гор­ную высь,
О, вла­дыч­ной Дин­ди­ме­ны раз­блуж­дав­ши­е­ся ста­да!
Вы, что новых мест взыс­куя, вдаль изгнан­ни­ца­ми ушли, 15 И за мной пусти­лись сле­дом и меня при­зна­ли вождем,
Хищ­ность моря испы­та­ли и сви­ре­пость бур­ных пучин,
Вы, что пол свой изме­ни­ли, столь Вене­ра мер­зост­на вам,
Бегом быст­рым и плу­та­ньем взве­се­ли­те дух гос­по­жи!
Нам теперь кос­неть не вре­мя, все за мной, за мною ско­рей — 20 Во фри­гий­ский дом боги­ни, под ее фри­гий­скую сень,
Где зве­нит ким­ва­лов голос, где ревут тим­па­ны в ответ,
Где игрец фри­гий­ский гром­ко дует в загну­тую дуду,
Где плю­щем уви­ты ста­ны изги­баю­щих­ся менад,
Где о таин­ствах свя­щен­ных вдаль гла­сит неисто­вый вой, 25 Где вослед богине рыщет без пути блуж­даю­щий сонм!
Нет иной для нас доро­ги. В путь ско­рее! Ног не жалеть!»
Так едва про­пе­ла Аттис, ново­яв­лен­ная жена, —
Обу­ян­ный отве­ча­ет хор тре­пе­щу­щим язы­ком,
Уж тим­пан гро­хо­чет лег­кий, уж бря­ца­ет полый ким­вал. 30 И на верх зеле­ной Иды мчит­ся хор поспеш­ной сто­пой.
Их в безумьи, без огляд­ки, зады­ха­ясь, Аттис ведет,
Ввысь и ввысь, гре­мя тим­па­ном, их ведет сквозь тем­ную дебрь.
Так без удер­жу тели­ца буй­но мчит­ся прочь от ярма.
За вождем, себя не пом­ня, девы-гал­лы сле­дом спе­шат. 35 Но едва при­мча­лись девы в дом Кибе­лы, в самый тай­ник,
Обес­си­лен­ные впа­ли без даров цере­ри­ных в сон,
Их оку­та­ло забве­нье, взор сме­жи­ла том­ная лень,
И в разым­чи­вой дре­мо­те их затих неисто­вый пыл.
Но когда зла­то­го Солн­ца обо­зрел сия­ю­щий взор 40 Блед­ный воздух, крепь зем­ную и мор­скую гроз­ную хлябь,
И про­гнал ноч­ные тени про­зве­нев­ший топот копыт, —
Вмиг от Аттис про­буж­ден­ной Сон отпря­нул и убе­жал,
И на пер­си Паси­фея при­ня­ла его, тре­пе­ща.
Из разым­чи­вой дре­моты Аттис, уми­ротво­ре­на, 45 Про­будив­шись, все, что было, ста­ла думой пере­би­рать,
И рас­суд­ком ясным видит, без чего оста­лась и где,
И назад уже стре­мит­ся и обрат­но к морю спе­шит.
Здесь, увидя ширь мор­скую и обиль­но сле­зы лия,
К милой родине, горюя, оди­но­ко ста­ла взы­вать: 50 «Край род­ной, зем­ля род­ная, ты, роди­тель­ни­ца моя,
Я ль тебя постыд­но бро­сил, как сво­их бро­са­ет гос­под
Бег­лый раб, и к дебрям Иды свой напра­вил горест­ный путь,
Чтобы жить, где снег не схо­дит, где мороз­ны логи зве­рья,
Чтоб в бес­па­мят­ном поры­ве под­бе­гать к убе­жи­щам их? 55 Где, в каких широтах мира я тебя пред­ста­вить могу?
Сами очи, сами жаж­дут устре­мить­ся взо­ром к тебе
В крат­кий срок, пока от буй­ства мой сво­бо­ден бед­ст­вен­ный дух.
Я ли, дом род­ной поки­нув, в эти дебри пере­бе­гу?
Край род­ной, дру­зья, уго­дья, мать с отцом — мне жить ли без вас. 60 Форум, ста­дий и пале­ст­ра, и гим­на­сий — бро­шу ли их?
Горе, горе! Веч­но пла­кать — вот отныне участь моя.
Кем я был и кем я не был? Сколь­ко я обли­чий сме­нил!
Нын­че дева, был я мужем, был юнцом и маль­чи­ком был.
Был я цве­том всех гим­на­стов и кра­сою был я бор­цов. 65 У меня в две­рях тол­пи­лись, стыть порог мой не успе­вал,
По утрам цве­тов вен­ка­ми был укра­шен празд­нич­но дом,
В час, когда с вос­хо­дом солн­ца пола­га­лось с ложа вста­вать.
Мне ли быть богам слу­жан­кой? Мне ли быть Кибе­ле рабой?
Я ли буду оскоп­лен­ный жить мена­дой, частью себя? 70 Мне ль в горах зеле­ной Иды оби­тать, где холод и снег?
Я ли дни сгуб­лю мла­дые у фри­гий­ских ост­рых вер­шин?
Где олень лес­ной таит­ся, где кочу­ет в чаще кабан?
Что же, что ж я натво­ри­ла! Как ужас­но ныне каз­нюсь!»
И едва такие зву­ки, изле­тев из розо­вых уст, 75 До ушей богов бес­смерт­ных донес­ли неждан­ную новь, —
Тот­час львам сво­им Кибе­ла отпу­сти­ла путы ярма
И впря­жен­но­го ошую тот­час так драз­нить нача­ла:
«Прянь, сви­ре­пый, поусерд­ст­вуй, чтобы он в неистов­ство впал,
Чтобы вновь в поры­ве яром он вер­нул­ся в чащи мои, — 80 Он, кто в воль­но­сти чрез­мер­ной мнит бежать от вла­сти моей!
Бей хво­стом бока и спи­ну, пле­тью соб­ст­вен­ною хле­щи!
Пусть ужас­ный вновь отдаст­ся по глу­хим уро­чи­щам рев.
На сво­ей могу­чей вые ржа­вой гри­вой страш­но трях­ни!»
Так рек­ла Кибе­ла гроз­но и сня­ла со зве­ря ярмо. 85 Сам свой норов воз­буж­да­ет зверь сви­ре­пый — и побе­жал!
Вле­во, впра­во он кустар­ник, мчась, лома­ет шалой ногой.
Вот уж бли­зок берег пен­ный, бли­зок мра­мор зыби мор­ской,
Лютый зверь завидел деву и схва­тить добы­чу готов, —
Но уже в само­заб­ве­ньи Аттис в дикий лес унес­лась, 90 Там слу­жить сво­ей богине навсе­гда оста­лась она.
О Кибе­ла, о боги­ня, ты, кого на Дин­ди­ме чтут!
Пусть мой дом обхо­дят даль­ше, гос­по­жа, раде­нья твои, —
Воз­буж­дай дру­гих к безум­ству, под­стре­кай на буй­ство дру­гих! 64 Древ­ле корабль из сос­ны, на хреб­те Пели­о­на рож­ден­ной,
Плыл, как пре­да­нье гла­сит, по водам теку­чим Неп­ту­на,
В край, где Фасис течет, к пре­де­лам вла­ды­ки Эета,
В год, когда юно­шей цвет, аргос­ской кра­са моло­де­жи, 5 Страст­но похи­тить стре­мясь Золо­тое руно из Кол­хиды,
Быст­рой реши­лись кор­мой взбо­роздить соле­ные воды,
Вёсел ело­вых кон­цом голу­бую взры­вая поверх­ность.
Им боги­ня сама, что твер­ды­ни блюдет на высотах
Гра­дов, корабль созда­ла, дуно­ве­нию вет­ра покор­ный, 10 Сос­ны сво­ею рукой скреп­ляя для гну­то­го дни­ща.
Килем впер­вые тогда при­кос­нул­ся корабль к Амфи­т­ри­те.
Толь­ко, взре­зая вол­ну, в откры­тое вышел он море,
И, под веслом закру­тясь, побе­ле­ли, запе­ни­лись воды,
Из поседев­ших пучин пока­за­лись над вол­на­ми лица: 15 Ним­фы под­вод­ные, всплыв, неждан­но­му чуду диви­лись.
И увида­ли тогда впер­вые смерт­ные очи
В ясном све­те днев­ном тела Нере­ид обна­жен­ных,
Вплоть до упру­гих сос­цов высту­пав­ших из пены кипя­щей.
Тут и к Фети­де Пелей, — так мол­вят, — зажег­ся любо­вью, 20

23a

Тут и Фети­да сама не пре­зре­ла бра­ка со смерт­ным,
Тут и отец все­мо­гу­щий вру­чил Фети­ду Пелею.
Вам, о рож­ден­ные встарь, в бла­жен­ное вре­мя былое,
Вам, герои, при­вет, мате­рей золо­тое потом­ство!
Пле­мя богов! Вам два­жды при­вет! Бла­го­склон­ны­ми будь­те!
Часто я в песне сво­ей при­зы­вать вас буду, герои! 25 Пер­вым тебя при­зо­ву, воз­ве­ли­чен­ный факе­лом брач­ным,
Мощ­ный Фес­са­лии столп, Пелей, кому и Юпи­тер,
Сам роди­тель богов, усту­пил люби­мую деву.
Ты ль не воз­люб­лен­ный муж пре­крас­ней­шей дще­ри Нерея?
Ты ли не тот, кому усту­пи­ла внуч­ку Тефия 30 И Оке­ан, что весь круг зем­ной моря­ми объ­ем­лет?
Вре­мя при­шло, и когда желан­ные дни насту­пи­ли,
В гости Фес­са­лия вся сошлась к пала­там Пелея.
Вот уже цар­ский дво­рец весе­лой полон тол­пою;
Гости подар­ки несут, сия­ют радо­стью лица; 35 Ски­рос весь опу­стел, Тем­пей­ские бро­ше­ны долы,
Пусты Кран­но­на дома, обез­люде­ли сте­ны Лариссы, —
Все к Фар­са­лу сошлись, посе­ти­ли фар­саль­ские сени.
Поле не пашет никто, у быков раз­мяг­ча­ют­ся выи,
Не про­чи­ща­ют лозы вино­град­ной кри­вою моты­гой, 40 Вол пере­стал сош­ни­ком наклон­ным отва­ли­вать глы­бы;
Не убав­ля­ет и нож садов­ни­ка тени дре­вес­ной;
Дома поки­ну­тый плуг покры­ва­ет­ся ржав­чи­ной тем­ной.
Цар­ский, одна­ко, дво­рец на всем про­тя­же­нье рос­кош­но
Свет­лым бле­стит сереб­ром и золо­том ярко горя­щим. 45 Тро­нов беле­ет­ся кость, на сто­лах дра­го­цен­ные чаши
Бле­щут — лику­ет дво­рец в сия­нии цар­ских сокро­вищ.
Посе­редине двор­ца — боги­ни брач­ное ложе,
Все из индей­ских клы­ков, пеле­ною покры­то пур­пур­ной —
Тка­нью, раку­шек мор­ских пун­цо­вым про­пи­тан­ной соком. 50 Вытка­ны были на ней дея­ния древ­них геро­ев,
Слав­ные подви­ги их она с див­ным искус­ст­вом явля­ла.
Вот Ари­ад­на, одна, с пен­но­шум­но­го бере­га Дии,
Неукро­ти­мый пожар не в силах сдер­жи­вать в серд­це,
Смот­рит, как в море Тесей с кораб­ля­ми поспеш­но ухо­дит; 55 Видит — не может сама тому, что видит, пове­рить:
Что, от обман­чи­вых снов едва про­будясь, на пустын­ном
Бре­ге пес­ча­ном себя, несчаст­ная, бро­шен­ной видит.
Он же, про деву забыв, уда­ря­ет вес­ла­ми вол­ны,
Бур­но­му вет­ру свои обе­ща­нья вру­чая пустые! 60 С трав, нане­сен­ных вол­ной, в печа­ли глядит Мино­ида,
Как изва­я­нье, увы, как вак­хан­ка из мра­мо­ра. Смот­рит,
Смот­рит вдаль и плы­вет по вол­нам вели­ких сомне­ний.
Тон­кий восточ­ный убор упал с голо­вы золо­ти­стой,
Полу­про­зрач­ная ткань не скры­ва­ет шею нагую, 65 И уж не вяжет тесь­ма грудей бело­снеж­нее мле­ка.
Что упа­да­ло с нее, с ее пре­крас­но­го тела,
Все омы­ва­ли у ног мор­ские соле­ные вол­ны.
Но не смот­ре­ла она на убор, на влаж­ные пла­тья, —
Дева, наде­ясь еще, к тебе лишь, Тесей, устрем­ля­лась 70 Серд­цем и всею душой и всею — безум­ная — мыс­лью.
Ах, несчаст­ли­ви­ца! Как омра­ча­ла ей дух Эри­ци­на
Пла­чем, не знав­шим кон­ца, тре­вог в ней тер­нии сея,
С дня того, как Тесей, на мощь свою гор­до наде­ясь, 75 К злоб­но­му при­был царю и увидел гор­тин­ские кров­ли.
Город Кек­ро­па пред тем, подав­лен чумой жесто­чай­шей,
Дал, по пре­да­нью, обет иску­пить Анд­ро­гея убий­ство
И посы­лать Мино­тав­ру, как дань, насущ­ную пищу:
Юно­шей избран­ных цвет и луч­ших из дев неза­муж­них. 80 Но, как от бед­ст­вий таких необ­шир­ный изму­чил­ся город,
Сам свое тело Тесей за свои доро­гие Афи­ны
В жерт­ву отдать пред­по­чел, чтобы впредь уже не было ну́жды,
Не хоро­ня, хоро­нить на Крит уво­зи­мые жерт­вы.
Так на лег­ком сво­ем кораб­ле, при вет­ре попут­ном, 85 Он к гор­де­ли­вым двор­цам Мино­са над­мен­но­го при­был.
Тот­час на гостя глядит жела­нья испол­нен­ным взо­ром
Цар­ская дочь, что жила в объ­я­ти­ях мате­ри неж­ных,
Средь бла­го­вон­ных пелен сво­ей непо­роч­ной посте­ли, —
Мир­там подоб­на она, над стру­я­ми Эвро­та воз­рос­шим, 90 Или же ярким цве­там, под дыха­ньем вес­ны запе­ст­рев­шим.
Девуш­ка пла­мен­ный взор ото­рвать не успе­ла от гостя,
Как уже чув­ст­ву­ет: зной раз­ли­ва­ет­ся жгу­чий по телу,
Вглубь, до моз­га костей про­ни­ка­ет пылаю­щий пла­мень.
Ты, о без­жа­лост­ный бог, пора­жаю­щий серд­це безумьем, 95 Маль­чик свя­той, к печа­лям люд­ским при­ме­шав­ший бла­жен­ство!
Ты, о боги­ня, кому Ида­лий­ские рощи под­власт­ны!
О, по каким вы бро­са­ли вол­нам запы­лав­шую деву,
Как застав­ля­ли ее о русом взды­хать чуже­зем­це!
Как стра­ши­лась она, как серд­це ее зами­ра­ло, 100 Как от пыла­нья люб­ви она золота ста­ла блед­нее
В час, как Тесей, устре­мясь с чудо­ви­щем буй­ным сра­зить­ся,
Шел, чтобы встре­тить конец или сла­ву добыть как награ­ду!
Хоть и напрас­но, богам обе­щая угод­ные жерт­вы,
Не поз­во­ля­ла сле­тать моле­ни­ям с уст мол­ча­ли­вых, 105 Как необуздан­ный вихрь, что валит дыха­ни­ем мощ­ным
Дуб, чьи на Тав­ре кру­том под вет­ром колы­шут­ся вет­ви,
Или же ломит сос­ну шиш­ко­нос­ную с пот­ной корою,
И упа­да­ют они, накре­нясь, исторг­ну­ты с кор­нем,
Все, что вокруг, широ­ко сво­им сокру­шая паде­ньем, — 110 Так и Тесей рас­пла­стал сви­ре­по­го, наземь поверг­нув:
Тщет­но воздух пустой полу­бык бода­ет рога­ми!
Тут со сла­вой Тесей обрат­но идет невреди­мый,
Свой неуве­рен­ный шаг направ­ля­ет он нит­кою тон­кой,
Чтобы, когда Лаби­рин­том пой­дет, по ковар­ным изги­бам, 115 Не заблудить­ся ему в недо­ступ­ных для взо­ра поко­ях.
Но для чего, отсту­пив дале­ко от замыс­ла пес­ни,
Ста­ну еще вспо­ми­нать, как, роди­те­ля дома поки­нув,
Бро­сив объ­я­тья сест­ры, объ­я­тья мате­ри бед­ной,
Пла­кав­шей горь­ко о том, что дочь доро­гая исчез­ла, 120 Дева все­му пред­по­чла любов­ные лас­ки Тесея?
Иль как корабль уно­сил ее к пен­но­му бере­гу Дии?
Или о том, как супруг с забыв­чи­вым серд­цем поки­нул
Вско­ре ее, когда еще сон ей ско­вы­вал веж­ды?
Дол­го она, гово­рят, кипе­ла душой исступ­лен­ной 125 И глу­бо­ко из груди истор­га­ла зве­ня­щие кли­ки;
То в печа­ли, одна, под­ни­ма­лась на горы кру­тые,
Ост­рый взор устре­мив на ширь кипя­ще­го моря;
То про­тив тре­пет­ных волн бежа­ла в соле­ную вла­гу,
Мяг­кий подол при­под­няв, обна­жив бело­снеж­ные ноги. 130 Вот ее скорб­ная речь, послед­ние пени несчаст­ной,
С влаж­ных сле­тав­шие губ, холо­дев­шей сле­зой оро­шен­ных:
«Ты ль, веро­лом­ный, меня раз­лу­чив с алта­ря­ми род­ны­ми,
Здесь, веро­лом­ный Тесей, на при­бре­жье поки­нул пустын­ном?
Иль, обе­ща­нья забыв, свя­щен­ною волей бес­смерт­ных 135 Ты пре­не­брег и домой воз­вра­ща­ешь­ся клят­во­пре­ступ­ным?
Или ничто не мог­ло смяг­чить жесто­ких реше­ний?
Или в душе у тебя и мало­сти нет мило­сер­дья,
Чтобы хоть жалость ко мне почув­ст­во­вал ты, бес­сер­деч­ный?
Льсти­вым голо­сом ты не такие давал мне обе­ты, 140 И не такие вну­шал надеж­ды мне, зло­по­луч­ной, —
Радост­ный брак мне сулил, гово­рил мне о свадь­бе желан­ной!
Все пона­прас­ну; мои упо­ва­нья раз­ве­я­ли вет­ры!
Жен­щи­на пусть ни одна не верит клят­вам муж­чи­ны
И не наде­ет­ся пусть, чтоб муж сдер­жал свое сло­во. 145 Если, жела­ньем горя, к чему-либо алч­но стре­мят­ся,
Клясть­ся гото­вы они, обе­щать ниче­го им не страш­но.
Но лишь насы­ти­лось в них вожде­ле­ние жад­но­го серд­ца,
Слов уж не пом­нят они, не боят­ся они веро­лом­ства.
Боги! Не я ли тебя из вих­ря само­го смер­ти 150 Вырва­ла и поте­рять ско­рей не реши­лась ли бра­та,
Неже­ли в миг роко­вой тебя, обман­щик, поки­нуть!
Вот за какую вину на съе­де­нье зве­рям и пер­на­тым
Я отда­на, и никто мой прах не покро­ет зем­лею.
Льви­ца какая тебя роди­ла под ска­лою пустын­ной? 155 Море какое, зачав, из бур­ной пучи­ны изверг­ло?
Сир­та­ми ль ты порож­ден, Харибдой иль хищ­ною Скил­лой?
Так-то ты мне возда­ешь за спа­се­ние сла­дост­ной жиз­ни?
Если уж были тебе наши брач­ные узы не милы
Или отца-ста­ри­ка ты суро­вых уко­ров боял­ся, 160 Все же ты мог бы меня отвез­ти в вашу даль­нюю зем­лю;
Радост­но было бы мне слу­жить тебе вер­ной рабою,
Белые ноги твои омы­вать водою про­зрач­ной
Или на ложе твое сте­лить пур­пур­ные тка­ни.
Но, обе­зу­мев, зачем я вет­рам, разу­ме­нья лишен­ным, 165 Жалу­юсь тщет­но? Они, чело­ве­че­ским чуж­дые чув­ствам,
Кли­кам не внем­лют моим и дать не могут отве­та.
Он уже в море меж тем про­плыл поло­ви­ну доро­ги,
А на пустын­ной тра­ве и сле­дов чело­ве­ка не вид­но.
Так и в послед­ний мой час, надо мной изде­ва­ясь жесто­ко, 170 Рок не пошлет нико­го мои скорб­ные выслу­шать пес­ни.
О все­мо­гу­щий отец, Юпи­тер! Когда бы от века
Наших гно­зий­ских бре­гов не каса­лись Кек­ро­по­вы кор­мы,
И нико­гда, опол­чив­шись в поход на сви­ре­по­го зве­ря,
На берег Кри­та канат веро­лом­ный моряк не заки­нул, 175 Умы­сел злой ута­ив под обли­чи­ем, слад­ким для взо­ра,
И не вку­сил бы, как гость, покоя под нашею кров­лей!
Ах! Но куда мне идти? Для погиб­шей какая надеж­да?
Вновь ли к Идей­ским горам устре­мить­ся? Но гроз­но­го моря
Без­дна про­стер­лась, увы, без края теперь меж­ду нами. 180 Помо­щи ждать от отца, кото­ро­го бро­си­ла я же,
Сле­дом за юно­шей мчась, обаг­рен­ным поги­бе­лью бра­та?
Иль уте­ше­нье най­ду в люб­ви неиз­мен­ной супру­га?
Морем не он ли бежит, выги­бая упру­гие вес­ла?
Кров­ли нет надо мной — лишь берег, лишь ост­ров пустын­ный… 185 Выхо­да нет мне: вокруг толь­ко вол­ны мор­ские бушу­ют,
Мне невоз­мож­но бежать, мне нет надеж­ды, всё немо,
Всё безот­рад­но кру­гом и всё о смер­ти веща­ет.
Пусть! Но не рань­ше мои потуск­не­ют гла­за перед смер­тью,
И не ско­рее душа истом­лен­ное тело покинет, 190 Чем у богов за обман испро­шу пра­во­суд­ной я кары
И хоть в послед­ний свой час узнаю небес спра­вед­ли­вость.
Вы, что дея­нья людей нака­зу­е­те, мстя, Эвме­ниды!
Вы, на чьей голо­ве изви­ва­ют­ся лютые змеи,
Гне­вом чей лик иска­жен, в бес­по­щад­ном серд­це кипя­щим, — 195 Мчи­тесь, о, мчи­тесь сюда, внем­ли­те сло­вам моих жалоб!
Тщет­но, зло­счаст­ная, их из глу­бин я души истор­гаю,
Сил лиша­ясь, пылая огнем и сле­па от безумья.
Если я вправ­ду скорб­лю и жалу­юсь чисто­сер­деч­но,
Не потер­пи­те, молю, чтоб рыда­ла я здесь пона­прас­ну, 200 И, как Тесей веро­лом­но меня оди­но­кую бро­сил,
Так пусть, боги­ни, себе и сво­им при­не­сет он несча­стье!»
Толь­ко исторг­ла она при­зыв свой из гру́ди печаль­ной
И за жесто­кость его в смя­те­нье о каре взмо­ли­лась,
Волю явил пове­ли­тель богов — кив­нул голо­вою, — 205 Затре­пе­та­ла зем­ля, вско­ле­ба­лись угрю­мые воды
Моря, и сонм в небе­сах мер­цаю­щих звезд содрог­нул­ся.
Разум Тесея меж тем оку­тал­ся тьмой бес­про­свет­ной:
Памя­ти сра­зу лишась, он все поза­был настав­ле­нья,
Те, что в преж­ние дни неиз­мен­но в уме его были: 210 Доб­рый не под­нят был знак, не узнал скор­бя­щий роди­тель,
Что невреди­мо Тесей вновь узрел Эрех­фей­скую при­стань.
Переда­ют, что, когда от стен пре­чи­стой боги­ни
Сына Эгей отпус­кал, вет­рам его дове­ряя,
Вот какие, обняв, он юно­ше дал настав­ле­нья: 215 «Сын мой, ты, что один мне дол­гой жиз­ни желан­ней,
Ты, воз­вра­щен­ный едва мне в годы ста­ро­сти позд­ней,
Сын мой, кого при­нуж­ден я отдать судь­бе неиз­вест­ной,
Ныне мой рок и твоя без­за­вет­ная доб­лесть отторг­нут
Сно­ва тебя от отца, — а мои осла­бе­лые очи 220 Я не насы­тил еще воз­люб­лен­ным обра­зом сына.
Нет, не в весе­лье тебя про­во­жу, не с лег­кой душою;
Бла­го­при­ят­ной судь­бы не доз­во­лю нести тебе зна­ки.
Нет, спер­ва из груди я жалоб нема­ло исторг­ну,
Пра­хом лету­чим, зем­лей свои я посып­лю седи­ны, 225 Тем­ные я пару­са пове­шу на зыб­кую мач­ту, —
Пусть всю горесть мою, пожар скор­бя­ще­го серд­ца,
Парус ибер­ский сво­ей чер­нотою рас­ска­жет уны­лой.
Если ж пошлет тебе Та, что в свя­том оби­та­ет Итоне,
Бла­го­во­лив наш род защи­щать и пре­стол Эрех­фея, 230 Чтобы кро­вью быка свою обаг­рил ты дес­ни­цу,
Пусть в душе у тебя и в памя­ти будут все­час­но
Живы мои настав­ле­нья везде и во вся­кое вре­мя:
Толь­ко лишь очи твои хол­мы наши сно­ва завидят,
Скорб­ные пусть со сна­стей кора­бель­ных опу­стят полот­на, 235 Белые пусть пару­са на кру­че­ных под­ни­мут кана­тах,
Чтобы, завидев­ши их, познал я вели­кую радость,
Что невреди­мым тебя мне день воз­вра­ща­ет счаст­ли­вый».
Пом­нил сна­ча­ла Тесей отца настав­ле­нья, теперь же
Вдруг отле­те­ли они, как тучи, гони­мые вет­ром, 240 С гор­ных сле­та­ют вер­шин, сне­га­ми веч­но покры­тых.
А с кре­пост­ной высоты отец устрем­лял­ся оча­ми
Вдаль, и тума­ни­ли взор ему посто­ян­ные сле­зы.
И лишь завидел вда­ли из полот­ни­ща тем­но­го парус,
Тот­час с вер­ши­ны ска­лы он стре­ми­тель­но бро­сил­ся в море: 245 Думал отец, что Тесей без­жа­лост­ным роком погуб­лен.
Так, воз­вра­тив­шись под сень, омра­чен­ную смер­тью отцов­ской,
Жесто­ко­сер­дый Тесей испы­тал не мень­шее горе,
Чем Мино­иде он сам, забыв­чи­вый серд­цем, доста­вил.
Дева в печа­ли меж тем, на кор­му ухо­дя­щую глядя, 250 Мно­го мучи­тель­ных дум пита­ла в душе оскорб­лен­ной.
Но уж с дру­гой сто­ро­ны цве­ту­щий Иакх при­бли­жал­ся
С хором сати­ров, с тол­пой силе­нов, на Нисе рож­ден­ных, —
Звал он тебя, Ари­ад­на, к тебе зажжен­ный любо­вью.
Буй­ной тол­пою нес­лись в опья­не­нье весе­лом вак­хан­ки, 255 Вверх запро­ки­нув лицо, «эвоэ!» вос­кли­ца­ли про­тяж­но.
Тир­сы одни потря­са­ли — лист­вой пере­ви­тые копья,
Те, рас­тер­зав­ши тель­ца, рас­се­ва­ли кро­ва­вые части,
Эти изви­ва­ми змей опо­я­са­ли тело, дру­гие
Таин­ства зна­ки нес­ли, в пле­те­ных скрыв их кош­ни­цах 260 (Лишь посвя­щен­ным одним воз­мож­но те таин­ства ведать).
Вски­нув­ши руки, меж тем дру­гие били в тим­па­ны
Иль застав­ля­ли бря­цать ким­ва­лы прон­зи­тель­ным зво­ном;
Роги у мно­гих в устах хри­пя­щий гул изда­ва­ли,
Страх наво­дя­щий напев разда­вал­ся из вар­вар­ских дудок. 265 В изо­бра­же­ньях таких бога­тая ткань усти­ла­ла
Брач­ное ложе, его укра­шая узор­ным покро­вом.
Тут фес­са­лий­ский народ, насы­тясь зре­ли­щем этим,
В сто­ро­ну стал отхо­дить и богам усту­пать свое место.
Как, дуно­ве­ньем сво­им спо­кой­ное море тре­во­жа, 270 Будит зефир поут­ру набе­гаю­щий зыб­кие вол­ны.
В час, как Авро­ра вста­ет у поро­га бегу­ще­го солн­ца,
Вол­ны же, тихо спер­ва гони­мые лег­ким дыха­ньем,
Дви­жут­ся — неж­но зву­чит их ропот, как хохот негром­кий, —
Но уже ветер силь­ней, и мно­жат­ся боль­ше и боль­ше, 275 И, в отда­ле­нье катясь, баг­ря­ным отсве­том бле­щут, —
Так покида­ли дво­рец из сеней ухо­дя­щие гости
И по сво­им раз­бреда­лись домам поход­кой нетвер­дой.
После ухо­да гостей, с вер­ши­ны сой­дя Пели­о­на,
Пер­вым при­был Хирон, подар­ки при­нес он лес­ные: 280 И поле­вые цве­ты, и те, что в краю фес­са­лий­ском
Про­из­рас­та­ют средь гор, и те, что в возду­хе теп­лом
Воз­ле реки рож­де­ны пло­до­нос­ным дыха­ньем Фаво­на, —
Все их при­нес он, сме­шав и несклад­но свя­зав в пле­те­ни­цы.
Бла­го­уха­ни­ем их услаж­ден­ный дом улыб­нул­ся. 285 Вско­ре при­шел и Пеней, поки­нув Тем­пей­ские долы,
Долы, кото­рые лес опо­я­сал, с гор нави­сая,
Те, что сестер Мне­мо­нид про­слав­ле­ны хором искус­ным.
Он не без дара при­шел: с собою могу­чие буки
С кор­нем и лав­ры он нес со ство­лом высо­ким и строй­ным, 290 Тре­пет­ный так­же пла­тан он влек и сест­ру Фаэ­то­на
Испе­пе­лен­но­го; нес кипа­рис, воз­но­ся­щий­ся в небо.
Их, друг с дру­гом спле­тя, перед вхо­дом двор­цо­вым рас­ста­вил,
Чтобы он весь зеле­нел, осе­нен­ный све­жей лист­вою.
После него Про­ме­тей появил­ся, умом исхищ­рен­ный, — 295 Лег­кие зна­ки еще носил он той кары недав­ней,
Что пре­тер­пел, вися на ска­ле, над отвес­ным обры­вом,
Там, где тело его цепя­ми при­ко­ва­но было.
Вот и Роди­тель богов с детьми и свя­тою супру­гой
С неба сошел, — ты один не явил­ся, о Феб зла­то­куд­рый, 300 С еди­но­род­ной сест­рой, живу­щей в наго­ри­ях Идра,
Ибо, как ты, и сест­ра на Пелея смот­ре­ла с пре­зре­ньем
И не хоте­ла почтить Фети­ды сва­деб­ный факел.
Боги едва воз­лег­ли на ложах сво­их бело­снеж­ных,
Пода­ны были сто­лы с обиль­ной и раз­ной едою! 305 Дрях­лое тело меж тем качая сла­бым дви­же­ньем,
Пар­ки нача­ли петь прав­ди­во­ре­чи­вые пес­ни.
Тело дро­жа­щее их обер­нув­шая плот­но одеж­да,
Белая, око­ло пят поло­сой окру­жа­лась пур­пур­ной;
А над их алым челом бело­снеж­ные вились повяз­ки, 310 Лов­ким дви­же­ньем рук они веч­ный урок выпол­ня­ли:
Левая прял­ку рука дер­жа­ла, оде­тую вол­ной,
Пра­вая нит­ку лег­ко, пер­сты изги­бая, сучи­ла,
Быст­ро паль­цем боль­шим кру­тя, ее оправ­ля­ла,
Круг­лое вере­те­но вра­щая с под­ве­шен­ным дис­ком; 315 Зуб работу рав­нял, ненуж­ное все обры­вая,
И на иссох­ших губах шер­стя­ные висе­ли обрыв­ки,
Те, что, мешая сучить, на тонень­ких нит­ках тор­ча­ли.
Воз­ле же ног их лежа­ла, хра­нясь в пле­те­ных кор­зи­нах,
Тон­кая, неж­ная шерсть, руна бело­снеж­но­го вол­на. 320 Шерсть чеса­ли они и голо­сом звон­ко зву­ча­щим
В песне боже­ст­вен­ной так приот­кры­ли гряду­щие судь­бы,
В песне, кото­рой во лжи обли­чить не смо­жет потом­ство:
«Ты, о Эма­тии столп, о муж, про­слав­лен­ный сыном!
Ты, что вели­кий почет при­умно­жил доб­ле­стью вящей, 325 Слу­шай, что в радост­ный день тебе пред­ска­жут прав­ди­во
Сест­ры! А вы меж­ду тем, пред­ва­ряя гряду­щие судь­бы,
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Ско­ро при­дет для тебя несу­щий желан­ное мужу
Вес­пер, а с ним, со счаст­ли­вой звездой, при­дет и супру­га, 330 Та, что напол­нит тебе любо­вью лас­ко­вой серд­це,
Вме­сте свой нежа­щий сон съе­ди­нить гото­ва с тобою,
Неж­но рука­ми обвив твою могу­чую шею.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Дом ни один нико­гда люб­ви подоб­ной не видел, 335 Так­же любовь нико­гда не скреп­ля­лась подоб­ным сою­зом
Или согла­сьем таким, что царит у Фети­ды с Пеле­ем.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Сын родит­ся от вас — Ахилл, не знаю­щий стра­ха.
Враг не спи­ну его, но храб­рую грудь лишь увидит. 340 Будет все­гда победи­те­лем он на риста­ни­ях кон­ских,
Он быст­ро­но­гую лань по горя­че­му следу обго­нит.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
С ним герой ни один на войне не посме­ет срав­нить­ся,
Той, где тев­кр­ская кровь окра­сит берег фри­гий­ский, 345 И разо­рит Пело­па ковар­но­го тре­тий наслед­ник
Трои высо­кий оплот, сло­мив его дол­гой оса­дой.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Храб­рую доб­лесть его и свет­лые мужа дея­нья
На погре­бе­нье сынов вспо­ми­нать будут мате­ри часто, 350 Пряди седые волос рас­пу­стив над горест­ным пра­хом,
Немощ­но, дрях­лой рукой в увяд­шую грудь уда­ряя.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Ибо как с жел­тых полей соби­рая обиль­ную жат­ву,
Жнет зем­леде­лец свой хлеб под жар­ко пылаю­щим солн­цем, 355 Так он тро­ян­ских сынов враж­деб­ным ско­сит желе­зом.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Будет Ска­манд­ра вол­на свиде­те­лем подви­гов слав­ных,
Где посте­пен­но она в Гел­лес­понт изли­ва­ет­ся быст­рый:
Грудой поруб­лен­ных тел тече­нье ее пре­гра­дит­ся, 360 Воды до самых глу­бин согре­ют­ся, сме­ша­ны с кро­вью.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Будет свиде­те­лем та обре­чен­ная смер­ти добы­ча
В час, когда круг­лый костер, на хол­ме воз­двиг­ну­тый, будет
Тела пре­крас­но­го ждать для жерт­вы зако­ло­той девы. 365 Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Ибо, лишь толь­ко судь­ба поз­во­лит уста­лым ахей­цам
Цепи Неп­ту­на порвать, око­вав­шие дар­да­нян город,
Над погре­баль­ным хол­мом про­льет­ся кровь Полик­се­ны.
Как под дву­ост­рым мечом бес­силь­ная пада­ет жерт­ва, 370 Так на коле­ни она поверг­нет­ся телом без­гла­вым.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Будь­те же сме­лы теперь, в желан­ной люб­ви соче­тай­тесь!
Пусть счаст­ли­вый союз супру­га свя­жет с боги­ней,
Пусть жена нако­нец отдаст­ся горя­ще­му мужу! 375 Веч­но веду­щие нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Зав­тра кор­ми­ли­ца, вновь на рас­све­те ее увидав­ши,
Шею ее окру­жить вче­раш­нею нит­кой не смо­жет.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Пусть не вол­ну­ет­ся мать, что дочь в раз­ла­де с супру­гом, 380 Ей не поз­во­лит меч­тать о рож­де­нье вну­чат дра­го­цен­ных.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!»
Так, пред­ска­за­нья свои про­ри­цая когда-то Пелею,
Пели счаст­ли­вую песнь вооду­шев­лен­ные Пар­ки.
Ибо неред­ко тогда к цело­муд­рен­ным до́мам геро­ев 385 Боги спус­ка­лись с небес и в смерт­ном явля­лись собра­нье, —
Ибо еще нико­гда не стра­да­ло тогда бла­го­че­стье.
Часто Роди­тель богов, вос­седая в свер­каю­щем хра­ме,
В празд­ник, быва­ло, когда годо­вые при­но­сят­ся жерт­вы,
Сам на зем­ле созер­цал, как сот­ни быков умерщ­вля­лись. 390 Часто и Либер хмель­ной с высо­кой вер­ши­ны Пар­на­са
Вел вос­кли­цав­ших тиад, рас­тре­пав­ших небреж­ные куд­ри.
Рев­ност­но Дель­фы тогда, из огра­ды тол­пой высы­пая,
Бога спе­ши­ли встре­чать, и дым алтар­ный курил­ся.
Часто в смер­тель­ном бою, быва­ло, участ­во­вал Маворс, 395 Или Три­то­на-ручья боги­ня, иль Дева Рам­нун­та.
Воору­жен­ных бой­цов воз­буж­да­ли бес­смерт­ные боги.
Ныне ж, когда вся зем­ля пре­ступ­ным набух­ла бес­че­стьем
И спра­вед­ли­вость людь­ми отверг­ну­та ради коры­сти,
Бра­тья руки свои обаг­ря­ют брат­скою кро­вью, 400 И пере­стал уже сын скор­беть о роди­тель­ской смер­ти,
Ныне, когда и отец кон­чи­ны пер­вен­ца жаж­дет,
Чтобы, сво­бод­ный, он мог овла­деть цве­ту­щей невест­кой,
Иль нече­сти­вая мать, неведе­ньем поль­зу­ясь сына,
Уж не боит­ся свя­тых опо­зо­рить бес­стыд­но Пена­тов, 405 Все, что пре­ступ­но и нет, в зло­счаст­ном спу­тав безумье, —
Мы отвра­ти­ли от нас помыш­ле­нья богов спра­вед­ли­вых;
Боги ока­зы­вать честь не хотят уже сбо­ри­щам нашим,
И не явля­ют­ся нам в сия­нии све­та днев­но­го. 65 Прав­да, что горе мое и тос­ка посто­ян­ная, Ортал,
Мой отвле­ка­ют досуг от мно­го­муд­рых сестер,
И что не может душа раз­ре­шить­ся бла­ги­ми пло­да­ми
Доб­ро­же­ла­тель­ных Муз, бурей носи­ма сама, — 5 Срок столь малый про­шел с тех пор, как в пучине забве­нья
Блед­ную бра­та сто­пу Леты омы­ла вол­на.
В даль­ней тро­ян­ской зем­ле на плос­ком при­бре­жье Ретея
Брат мой лежит недви­жим, отнят у взо­ров моих.
Если к тебе обра­щусь, тво­их не услы­шу рас­ска­зов, 10 Брат мой, кого я силь­ней соб­ст­вен­ной жиз­ни любил,
Видеть не буду тебя, но любить по-преж­не­му буду,
Пес­ни печаль­ные петь ста­ну о смер­ти тво­ей.
Как их в тени­стой лист­ве горе­вав­шая Давлия пела,
О бес­по­щад­ной судь­бе Ити­са гром­ко сте­ня. 15 Все же и в горе тебе я, Ортал, сти­хи посы­лаю, —
Их пере­вел для тебя, а сочи­нил Бат­ти­ад, —
Так не поду­май, чтоб мог я дове­рить гуль­ли­во­му вет­ру
Прось­бы твои, чтобы мог выро­нить их из души,
Как выпа­да­ет порой из пазу­хи девуш­ки скром­ной 20 Ябло­ко, дар потай­ной мило­го серд­цу друж­ка,
Спря­тан­ный ско­рой рукой в вол­ни­стые склад­ки одеж­ды
И поза­бы­тый, — меж тем к ней уже мать подо­шла,
Катит­ся ябло­ко вниз, а девуш­ка мол­ча поник­ла,
И на сму­щен­ном лице мед­лит румя­нец сты­да. 66 Тот, кто все рас­смот­рел огни необъ­ят­но­го мира,
Кто вос­хож­де­ние звезд и нис­хож­де­нье постиг,
Понял, как пла­мен­ный блеск затме­ва­ет­ся быст­ро­го солн­ца,
Как в им назна­чен­ный срок звезды ухо­дят с небес, 5 Как с небес­ных путей к высо­ким ска­лам Лат­мий­ским
Неж­ным при­зы­вом любовь Три­вию сво­дит тай­ком, —
Тот же Конон и меня увидал, косу Бере­ни­ки,
Меж­ду небес­ных огней яркий про­лив­шую свет,
Ту, кото­рую всем посвя­ща­ла бес­смерт­ным цари­ца, 10 Строй­ные руки свои к небу с молит­вой воздев,
Тою порою, как царь, осчаст­лив­лен­ный бра­ком недав­ним,
В край асси­рий­ский пошел, опу­сто­ше­ньем гро­зя,
Сла­дост­ный след сохра­няя еще состя­за­нья ноч­но­го,
Бит­вы, добыв­шей ему дев­ст­вен­ных пре­ле­стей дань. 15 Раз­ве любовь не мила жене ново­брач­ной? И раз­ве,
В брач­ный всту­пая чер­тог, пла­ча у ложа утех,
Дева не лжи­вой сле­зой омра­ча­ет роди­те­лей радость?
Нет, я бога­ми кля­нусь, — сто­ны неис­крен­ни дев.
В том убеди­ли меня сте­на­нья и пени цари­цы 20 В час, как на гибель­ный бой шел ее муж моло­дой.
Раз­ве ты сле­зы лила не о том, что поки­ну­то ложе,
Но лишь о том, что с тобой милый твой брат раз­лу­чен?
О, как до моз­га костей тебя прон­зи­ла тре­во­га,
Бур­ным вол­не­ньем сво­им всю твою душу объ­яв! 25 Чув­ства утра­тив, ума ты едва не лиши­лась, а преж­де,
Знаю, с дет­ства еще духом была ты твер­да.
Подвиг забы­ла ли ты, кото­рый сму­тит и храб­рей­ших,
Коим и мужа и трон заво­е­ва­ла себе?
Сколь­ко печаль­ных речей при про­во­дах ты гово­ри­ла! 30 Боги! Печаль­ной рукой сколь­ко ты вытер­ла слез!
Кто из бес­смерт­ных тебя изме­нил? Иль с телом желан­ным
В дол­гой раз­лу­ке бывать любя­щим так тяже­ло?
Кровь про­ли­вая быков, чтобы муж твой люби­мый вер­нул­ся,
Ты в этот час и меня всем посвя­ща­ла богам, — 35 Лишь бы вер­нуть­ся ему! А он в то вре­мя с Егип­том
В непро­дол­жи­тель­ный срок Азию плен­ную слил.
Сбы­лись жела­нья твои — и вот, в испол­не­нье обе­тов,
При­об­ще­на я как дар к сон­му небес­ных све­тил.
Я про­тив воли — кля­нусь тобой и тво­ей голо­вою! — 40 О, про­тив воли твое я покида­ла чело.
Ждет того долж­ная мзда, кто подоб­ную клят­ву нару­шит!
Прав­да, — но кто ж усто­ит про­тив желе­за, увы?
Слом­лен был силой его из хол­мов высо­чай­ший, какие
Видит в поле­те сво­ем Фии бли­стаю­щий сын, 45 В те вре­ме­на, как, открыв себе новое море, мидяне
Через про­ры­тый Афон дви­ну­ли вар­вар­ский флот.
Как усто­ять воло­сам, когда все сокру­ша­ет желе­зо?
Боги! Пусть про­па­дет пле­мя хали­бов навек,
С ним же и тот, кто начал искать рудо­нос­ные жилы 50 В нед­рах зем­ли и огнем твер­дость желе­за смяг­чать!
Отде­ле­ны от меня, о судь­бе моей пла­ка­ли сест­ры, —
Но в этот миг, бороздя воздух шумя­щим кры­лом,
Еди­но­ро­дец сле­тел эфи­о­па Мем­но­на — лок­рид­ской
Конь Арси­нои, меня в небо неся на себе. 55 Там он меня поме­стил на невин­ное лоно Вене­ры,
Через эфир­ную тьму вме­сте со мной про­ле­тев.
Так Зефи­ри­та сама — гре­чан­ка, чей дом на при­бре­жье
Зной­ном Кано­па, — туда древ­ле посла­ла слу­гу,
Чтобы сиял не один средь небес­ных огней мно­го­цвет­ных 60 У Ари­ад­ны с чела сня­тый венец золо­той,
Но чтобы так­же и мы, боже­ству посвя­щен­ные пряди
С русой тво­ей голо­вы, в небе горе­ли меж звезд.
Влаж­ной была я от слез, в оби­тель бес­смерт­ных все­ля­ясь,
В час, как боги­ня меня новой яви­ла звездой. 65 Ныне сви­ре­по­го Льва я сия­ньем каса­юсь и Девы;
И — Лика­о­но­ва дочь — рядом Кал­ли­сто со мной.
К запа­ду я устрем­ля­юсь, к вол­нам Оке­а­на, и сле­дом,
Дол­гий в зака­те сво­ем, схо­дит за мною Боот.
И хоть меня по ночам сто­пы попи­ра­ют бес­смерт­ных, 70 Вновь я Тефии седой воз­вра­ще­на поут­ру.
То, что ска­жу, ты без гне­ва при­ми, о Рам­нунт­ская Дева,
Исти­ну скрыть ника­кой страх не заста­вит меня, —
Пусть на меня, воз­му­тясь, обру­шат про­кля­тия звезды, —
Что зата­и­ла в душе, все я открою сей­час: 75 Здесь я не так весе­люсь, как скорб­лю, что при­шлось раз­лу­чить­ся,
Да, раз­лу­чить­ся навек мне с голо­вой гос­по­жи.
Где я была лише­на ума­ще­ний в деви­че­стве скром­ном,
После же свадь­бы впи­ла тыся­чу сра­зу мастей.
Вы, кого соче­тать дол­жен­ст­ву­ет сва­деб­ный факел! 80 Преж­де чем ски­нуть покров, неж­ную грудь обна­жить,
Юное тело отдать супру­га любов­ным объ­я­тьям,
Мне из оник­со­вых чаш празд­нич­ный лей­те елей,
Радост­но лей­те, блюдя цело­муд­рен­но брач­ное ложе.
Но если будет жена любо­де­я­нья тво­рить, 85 Пусть бес­плод­ная пыль вопьет ее дар зло­по­луч­ный, —
От недо­стой­ной жены жерт­вы при­нять не хочу.
Так, ново­брач­ные, — пусть и под вашею кров­лей все­час­но
Вме­сте с согла­сьем любовь дол­гие годы живет.
Ты же, цари­ца, когда, на небес­ные глядя созвез­дья, 90 Будешь Вене­ре дары в празд­нич­ный день при­но­сить,
Так­же и мне уде­ли сирий­ских часть бла­го­во­ний,
Не отка­жи и меня жерт­вой бога­той почтить.
Если бы звездам упасть! Вновь быть бы мне цар­ской косою —
Хоть бы горел Водо­лей там, где горит Ори­он! 67

(Поэт)

Неж­но­му мужу мила, мила и роди­те­лю тоже
(Пусть Юпи­тер тебе мно­го добра нис­по­шлет!),
Здрав­ст­вуй, дверь! Гово­рят, усерд­но слу­жи­ла ты Баль­бу
В годы, когда еще дом при­над­ле­жал ста­ри­ку.

5 Но, уве­ря­ют, потом, когда уж хозя­ин загнул­ся,
Не без про­кля­тия ты ста­ла слу­жить моло­дым.
Не обес­судь, рас­ска­жи, поче­му же ты столь изме­ни­лась.
Что пере­ста­ла блю­сти вер­ность былую свою!

(Дверь)

Нет (уж, пусть изви­нит Цеци­лий, мой новый хозя­ин),

10 Это вина не моя, как ни суди­ли б о том,
Нет, не ска­жет никто, что в чем-либо я погре­ши­ла.
Вид­но, такой уж народ: все напа­да­ют на дверь!
Еже­ли кто-либо где нелад­ное что-то при­ме­тит,
Сра­зу набро­сит­ся: «Дверь, в этом винов­ни­ца — ты!» 15

(Поэт)

В двух сло­вах обо всем не рас­ска­жешь, чтоб было понят­но;
Ты поста­рай­ся, чтоб нам слу­шать и видеть зараз!

(Дверь)

Что ж я могу? Ведь никто ни спро­сить, ни узнать не жела­ет.

(Поэт)

Я, вот, желаю. Мне все, не усум­нясь, рас­ска­жи.

(Дверь)

Преж­де все­го: что хозяй­ку в наш дом вве­ли непо­роч­ной —

20 Ложь. Не беда, что ее щупал былой ее муж —
Тот, у кото­ро­го кляп сви­сал, как увяд­шая свек­ла,
< . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . >
Но гово­рят, что сыну отец осквер­нял его ложе,
Тем опо­зо­рив совсем их неза­дач­ли­вый дом: 25 То ли сле­пая любовь пыла­ла в душе нече­сти­вой,
Или же был его сын сро­ду бес­пло­ден и хил, —
И при­хо­ди­лось искать чело­ве­ка с упру­гою жилой,
Кто бы сумел у нее пояс деви­че­ства снять.

(Поэт)

Вот насто­я­щий отец, кото­рый воз­вы­шен­но любит,

30 И не сму­тил­ся отлить в лоно сынов­ней люб­ви!

(Дверь)

Есть и дру­гие дела, при­тя­за­ет на зна­нье кото­рых
Брик­сия, что у пяты Кик­но­вой баш­ни лежит.
Там, где спо­кой­но стру­ит свои воды жел­тая Мел­ла,
Брик­сия, доб­рая мать милой Веро­ны моей.

35 Может она рас­ска­зать, как Посту­мий, а так­же Кор­не­лий
Оба блуди­ли не раз с новой хозяй­кой моей.
Кто-нибудь может спро­сить: — «Но как ты об этом узна­ла,
Дверь? Ведь хозяй­ский порог ты покидать не воль­на,
К людям не можешь сой­ти, к стол­бу ты при­вин­че­на креп­ко, — 40 Дело одно у тебя: дом запи­рать — отпи­рать!»
Слы­ша­ла я, и не раз, как хозяй­ка, быва­ло, слу­жан­кам
Мно­го бол­та­ла сама о похож­де­ньях сво­их,
Упо­ми­на­ла о тех, кого я сей­час назы­ва­ла,
(Буд­то бы нет у две­рей ни язы­ка, ни ушей!), 45 Упо­ми­на­ла еще одно­го, чье имя, одна­ко,
Не назо­ву, чтобы он рыжих не вски­нул бро­вей.
Ростом он очень высок; в делах о брю­ха­то­сти лож­ной
И под­став­ных животах был он заме­шан не раз. 68 Ради того, удру­чен судь­бы жесто­ким уда­ром,
Ты мне посла­ние шлешь с явны­ми зна­ка­ми слез,
Чтобы тебя под­хва­тил я у пен­ной пучи­ны кру­ше­нья,
К жиз­ни тебя воз­вра­тил, вырвал у смер­ти самой, — 5 Ибо тебе не дает свя­тая Вене­ра на ложе,
Преж­нем при­юте люб­ви, нежить­ся в сла­дост­ном сне,
Не услаж­да­ют тебя пес­но­пе­нья­ми древ­них поэтов
Музы, и бодр по ночам твой рас­тре­во­жен­ный ум.
Радост­но мне, что сво­им меня назы­ва­ешь ты дру­гом, 10 Про­сишь вновь у меня Муз и Вене­ры даров.
Но, чтоб о бедах моих ты не был в неведе­ньи, Аллий,
И не поду­мал, что я госте­при­им­ство забыл,
Знай, как ныне я сам судь­бы затоп­ля­ем вол­на­ми,
И у несчаст­но­го впредь сча­стья даров не про­си!
15
В годы, когда полу­чил я белую тогу впер­вые,
Был я в рас­цве­те сво­ем пре­дан весе­льям вес­ны.
Вдо­воль зна­вал я забав, была не чуж­да мне боги­ня,
Та, что уме­ет беде сла­до­сти горь­кой при­дать.
Но отвра­ти­ла меня от при­выч­ных заня­тий кон­чи­на 20 Бра­та. О горе! Навек отнят ты, брат, у меня.
Брат мой, смер­тью сво­ей ты все мое сча­стье раз­ру­шил,
Вме­сте с тобою, о брат, весь наш и дом погре­бен.
Вме­сте с тобой заод­но погиб­ли все радо­сти наши,
Все, что, живя среди нас, неж­ным ты чув­ст­вом питал. 25 После кон­чи­ны его изгнал я из мыс­лей все­це­ло
Эти усер­дья свои, преж­нюю радость души.
Если ж коришь ты меня, что яко­бы стыд­но Катул­лу
Мед­лить в Вероне, пока здесь из сто­лич­ных любой
Гре­ет свои теле­са в его опу­сте­лой посте­ли, — 30 Это уж, Аллий, не стыд, это, ско­рее, беда.
Зна­чит меня ты про­стишь; дары, о кото­рых ты про­сишь,
Скорбь у меня отня­ла: не пода­рить, чего нет.
Кро­ме того, у меня и книг здесь мало с собою, —
Я ведь в Риме живу, там насто­я­щий мой дом, 35 Там посто­ян­ный очаг, там вся моя жизнь про­те­ка­ет;
Из упа­ко­вок сво­их взял я с собой лишь одну:
Еже­ли все это так, не хочу, чтобы ты запо­до­зрил
Умы­сел некий во мне или души кри­виз­ну.
Не по небреж­но­сти я не отве­тил на две твои прось­бы: 40 Все я послал бы и сам, если б имел, что послать.
Я умол­чать не могу, боги­ни, в чем имен­но Аллий
Мне помо­гал и, при­том, в сколь­ких делах помо­гал,
Пусть же вре­ме­ни бег и недол­гая память сто­ле­тий.
Дел дру­же­люб­ных его ночью сле­пой не затмят. 45 Вам я ска­жу, а от вас пусть тыся­чи тысяч узна­ют,
Пусть и мой вет­хий листок впредь гово­рит за меня;
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Пусть и посмерт­но о нем сла­ва рас­тет и рас­тет;
Пусть руко­дель­ник паук, рас­сти­лаю­щий повер­ху тка­ни, 50 Аллия имя сво­им не запле­тет ремеслом.
Как я изму­чен бывал Ама­ту­сии двой­ст­вен­ной сча­стьем,
Зна­е­те вы, и какой был я бедой сокру­шен.
Был я тогда рас­па­лен подоб­но ска­ле три­на­крий­ской,
Иль как Малий­ский поток с Эты в краю Фер­мо­пил. 55 Пол­ные гру­сти гла­за помра­ча­лись от веч­но­го пла­ча,
По исхуда­лым щекам ливень печа­ли струя,
Слов­но про­зрач­ный ручей, кото­рый на гор­ной вер­шине
Где-то нача­ло берет меж­ду зам­ше­лых кам­ней
И устрем­ля­ет­ся вниз, по кру­то­му отко­су доли­ны, 60 Через доро­гу, где люд дви­жет­ся взад и впе­ред,
И утом­лен­ных, в поту, про­хла­дой бод­рит пеше­хо­дов
В час, когда тягост­ный зной тре­щи­ны мно­жит в полях;
Тут-то, как для плов­цов, кру­жа­щих­ся в чер­ной пучине,
Бла­го­при­ят­ный вста­ет ветер, дыша в пару­са, 65 Слез­ной молит­ве в ответ, Пол­лук­су и Касто­ру спе­той, —
Аллий бывал для меня, — вер­ный помощ­ник в беде.
Попри­ще он широ­ко мне открыл, недо­ступ­ное преж­де,
Он пре­до­ста­вил мне дом и даро­вал гос­по­жу,
Чтобы мы воль­но мог­ли там общей люб­ви пре­да­вать­ся, 70 Здесь боги­ня моя в свет­лой сво­ей кра­со­те
Неж­ной ногою, бле­стя сан­да­ли­ей с глад­кой подош­вой,
Через лоще­ный порог пере­сту­пи­ла, вхо­дя.

Лаода­мия вошла не так же ли к Про­те­си­лаю,
Пла­мен­но мужа любя, в им недо­стро­ен­ный дом

75 В час, как свя­щен­ная кровь по уста­ву зако­ло­той жерт­вы
Не при­зва­ла еще в дом бла­го­во­ле­нья богов?
О, пус­кай нико­гда не даст Рам­ну­сий­ская дева
Мне домо­гать­ся того, что неугод­но богам!
Как голо­дав­ший алтарь томил­ся о жерт­вен­ной кро­ви, 80 Лаода­мии при­шлось, мужа утра­тив, узнать:
Ото­рва­лась поне­во­ле она от шеи супру­га
Рань­ше, чем зиму зима в ходе обыч­ном сме­нив,
Так уто­ли­ла любовь несы­тую страст­ной подру­ги,
Чтобы суме­ла она в пре­рван­ном бра­ке про­жить. 85 Пар­ки зна­ли о том, что муж ее вско­ре погибнет,
Если как воин пой­дет вра­же­ский брать Или­он
В оное вре­мя, когда совер­ши­лось хище­нье Еле­ны
И при­зы­ва­ла к себе Троя аргив­ских мужей —
Троя, общий погост и Азии всей и Евро­пы, 90 Троя, горест­ный прах столь­ких отваж­ных бой­цов,
Ныне не ты ль мое­му угото­ви­ла бра­ту поги­бель
Жал­кую? Горе же мне: отнят мой брат у меня!
Брат мой несчаст­ный, увы, отрад­но­го све­та лишен­ный,
Вме­сте с тобою, о брат, весь наш и дом погре­бен, 95 Вме­сте с тобою, увы, мои все отра­ды погиб­ли,
Все, что питал ты, живя, неж­ной любо­вью сво­ей.
Ныне лежишь дале­ко, и рядом чужие моги­лы,
Где ни один близ тебя срод­ни­ка прах не зарыт.
Троя зло­ве­щая там, про­кля­тая Троя постыд­но 100 Дер­жит остан­ки твои где-то у края зем­ли —
Там, куда, гово­рят, поспе­ша­ла всей Гре­ции мла­дость,
И покида­ла свои в отчих домах оча­ги,
Чтобы Пари­су не дать с похи­щен­ной им любо­дей­кой
Мир­ное сча­стье вку­шать в брач­ном покое сво­ем! 105 Вот зло­по­лу­чьем каким, пре­крас­ная Лаода­мия,
Отнят был муж у тебя, жиз­ни милей и души,
Вот с какой высоты кипе­ние стра­сти любов­ной
В без­дну низ­верг­ло тебя: так, по пре­да­нью отцов,
Там, где Кил­лен­ский Феней, зия­ют рас­се­ли­ной нед­ра 110 И осу­ша­ют, осев, жир­ную поч­ву болот,
Про­пасть же ту, гово­рят, непо­д­лин­ный амфи­т­ри­о­нов
Выко­пал сын, пере­рыв тай­ные глу­би горы
Древ­ле, когда по веле­нью того, кто мно­го был хуже,
Мет­ки­ми стре­ла­ми он чудищ стим­фаль­ских разил, 115 Чтобы в ворота небес и новые боги всту­пи­ли
И чтоб недол­го уже девою Геба была.
Все же люб­ви тво­ей глубь была этой про­па­сти глуб­же,
И научи­ла тебя иго носить, поко­рясь.
Даже еди­ная дочь у сог­бен­но­го года­ми стар­ца 120 Так не леле­ет сын­ка, позд­но узрев­ше­го свет,
Что нако­нец-то пред­стал, родо­во­го богат­ства наслед­ник,
И в заве­ща­ние был дедом сво­им зане­сен.
И упо­вав­шей род­ни нече­сти­вую радость рас­се­ял,
От бла­го­род­ных седин кор­шу­на прочь ото­гнав. 125 С белым сво­им голуб­ком нико­гда ника­кая голуб­ка
Так не люби­лась, его клю­ви­ком ост­рым сво­им
Не уста­вая щипать и его поце­луи сры­вая
Алч­ные, толь­ко одним жен­щи­нам воль­ным под­стать.
Ты же из жен­щин одна победи­ла неистов­ство стра­сти, 130 Лишь с бело­ку­рым сво­им мужем сой­дясь навсе­гда.
Не усту­па­ла ты ей ни в чем, иль раз­ве в немно­гом, —
Свет мой! — когда, при­спе­шив, пала в объ­я­тья мои.
А меж­ду тем Купидон, вокруг виясь и пор­хая,
Реял и ярко сиял в туни­ке жел­той сво­ей. 135 Если ж подру­ге моей одно­го не хва­та­ло Катул­ла, —
Скром­ной про­щу гос­по­же ряд ее ред­ких измен,
Чтоб по при­ме­ру глуп­цов не стать уже слиш­ком неснос­ным:
Часто Юно­на сама, пер­вая меж­ду богов,
Свой полы­хаю­щий гнев на про­вин­но­сти мужа сми­ря­ла, 140 Новую весть услы­хав о Сла­сто­люб­це сво­ем.
Впро­чем людям ни в чем с бога­ми рав­нять­ся не до́лжно:
Брось отца-ста­ри­ка небла­го­дар­ную роль!
Ведь не отцов­ской рукой была введе­на она в дом мой,
Где асси­рий­ских духов брач­ный сто­ял аро­мат. 145 Малень­кий дар при­нес­ла она див­ною ночью, украд­кой
С лона супру­га решась тай­но похи­тить его.
Я же дово­лен и тем, что мне одно­му даро­ва­ла
День обо­зна­чить она кам­нем белее дру­гих.

Вот я пода­рок в сти­хах, как мог, сочи­нил тебе, Аллий.

150 Это ответ мой на все, чем ты спо­соб­ст­во­вал мне,
С тем, чтобы имя твое не зна­ло ржав­чи­ны едкой
Нын­че и зав­тра, и впредь, дол­го и дол­го еще.
Боги, при­бавь­те даров в изоби­льи, каки­ми Феми­да
Воз­на­граж­да­ла в былом бла­го­че­сти­вых мужей! 155 Сча­стья же вам — и тебе, и той, кем жив ты, и дому,
Где мы тогда с гос­по­жой зна­ли уте­хи люб­ви.
Будь же счаст­лив и тот, мне дав­ший при­ста­ни­ще пер­вым,
Тот, кото­ро­му всем был я обя­зан доб­ром.
Преж­де же про­че­го ты, что меня само­го мне доро­же, 160 Свет мой, чья слад­кая жизнь сла­дость и жиз­ни моей! 69 Не удив­ляй­ся тому, что жен­щи­ны нет ни еди­ной,
Руф, соглас­ной к тебе неж­ным при­жать­ся бед­ром,
Хоть пора­зи ты ее подар­ком рос­кош­но­го пла­тья
Или чистей­шей воды пообе­щай ей алмаз. 5 Пор­тит все дело слу­шок, что в тво­их воло­са­тых под­мыш­ках,
В самой их глу­бине, страш­ный таит­ся козел.
Вот и боят­ся его. Что ж стран­но­го? Он пре­о­пас­ный
Зверь. Неуже­ли же с ним будет кра­сот­ка лежать?
Зна­чит, или ско­рей устра­ни воню­чую пакость, 10 Иль не дивись, что бегут жен­щи­ны прочь от тебя. 70 Милая мне гово­рит, что меня пред­по­чтет перед вся­ким,
Если бы даже ее стал и Юпи­тер молить.
Так, но что гово­рит влюб­лен­но­му страст­но подру­га,
Нуж­но на вет­ре писать или на быст­рой волне. 71 Если кому-нибудь влез козел под мыш­ки зло­вон­ный
(И по заслу­гам!), кого злая подаг­ра све­ла, —
Этот сопер­ник, твою у тебя отби­ваю­щий дев­ку,
Чуд­ным обра­зом слил две воеди­но беды.
Толь­ко свер­шат они блуд, жесто­ко нака­за­ны оба:
Вонью он душит ее, сам — от подаг­ры чуть жив. 72 Ты гово­ри­ла не раз, что любишь толь­ко Катул­ла,
Лес­бия, — не пред­по­чтешь даже Юпи­те­ра мне,
И полю­бил я тебя не так, как обыч­но подру­жек,
Но как роди­тель — сынов или дочер­них мужей.
Ныне тебя я узнал и еже­ли жар­че пылаю,
Мно­го ты кажешь­ся мне хуже и ниже теперь.
Спро­сишь: как? поче­му? При таком веро­лом­стве любов­ник
Может силь­нее любить, но уж не так ува­жать, 73 Рас­по­ло­же­нья к себе заслу­жить ни в ком не надей­ся,
Ни от кого нико­гда вер­но­сти проч­ной не жди.
Не бла­го­да­рен никто. Дру­го­му ока­зы­вать бла­го —
Про­ку в том нет, нажи­вешь толь­ко уны­нье и гнет.
Так, нена­видит меня и ярост­ней всех и жесто­че
Тот, у кого я досель дру­гом един­ст­вен­ным слыл. 74 Гел­лий слу­шал не раз, как дядя бра­нил посто­ян­но
Тех, кто игра­ет в любовь или бол­та­ет о ней.
Чтобы того ж избе­жать, он сме­ло супруж­ни­цу дяди
Взял в обра­бот­ку, и тот стал Гар­по­кра­том самим.
Малый достиг сво­е­го: теперь он может и дядю
В дело пустить само­го — тот и на это смол­чит. 75 Вот до чего дове­ла ты, Лес­бия, душу Катул­ла,
Как я себя погу­бил пре­дан­ной служ­бой сво­ей!
Впредь не смо­гу я тебя ува­жать, будь ты без­упреч­на,
И не могу раз­лю­бить, что бы ни дела­ла ты. 76 Если о доб­рых делах вспо­ми­нать чело­ве­ку отрад­но
В том убеж­де­ньи, что жизнь он бла­го­чест­но про­вел,
Вер­но­сти не нару­шал свя­щен­ной, в любом дого­во­ре
Всуе к богам не взы­вал ради обма­на людей, — 5 То ожида­ют тебя на дол­гие годы от этой
Небла­го­дар­ной люб­ви мно­го весе­лий, Катулл.
Все, что ска­зать чело­век хоро­ше­го может дру­го­му
Или же сде­лать ему, сде­лал и выска­зал я.
Сги­ну­ло все, что душе недо­стой­ной дове­ре­но было, — 10 Так для чего же еще крест­ные муки тер­петь?
Что не окреп­нешь душой, себе не най­дешь ты исхо­да,
Гне­вом гони­мый богов не пере­ста­нешь стра­дать?
Дол­гую труд­но любовь покон­чить вне­зап­ным раз­ры­вом,
Труд­но, поис­ти­не, — все ж пре­воз­мо­ги и решись. 15 В этом спа­се­нье твое, лишь в этом добей­ся победы,
Все совер­ши до кон­ца, станет, не станет ли сил.
Боги! О, если в вас есть состра­да­нье, и вы пода­ва­ли
Помощь послед­нюю нам даже и в смер­ти самой, —
Кинь­те взор на меня, несчаст­лив­ца! и еже­ли чисто 20 Про­жил я жизнь, из меня вырви­те злую чуму!
Оце­пе­не­ньем она про­ни­ка­ет мне в жилы глу­бо­ко,
Луч­шие радо­сти прочь гонит из груди моей, —
Я уж о том не молю, чтоб меня она вновь полю­би­ла,
Или чтоб скром­ной была, что уж немыс­ли­мо ей, 25 Лишь исце­лить­ся бы мне, лишь бы чер­ную хворь мою сбро­сить,
Боги, о том лишь молю — за бла­го­че­стье мое. 77 Руф, кого я счи­тал бес­ко­рыст­ным и пре­дан­ным дру­гом
(Так ли? Дове­рье мое доро­го мне обо­шлось!), —
Лов­ко ко мне ты под­полз и нут­ро мне пла­ме­нем выжег.
Как у несчаст­но­го смог все ты похи­тить доб­ро?
Все же похи­тил, увы, ты, всей моей жиз­ни отра­ва,
Жесто­ко­серд­ный, увы, ты, нашей друж­бы чума! 78 С Гал­лом два бра­та живут. Один женат на кра­сот­ке,
А у дру­го­го под­рос пре­ми­ло­вид­ный сынок.
Галл со все­ми хорош, — он и этих дво­их поощ­ря­ет —
Пусть, мол, с кра­сав­цем юнцом тет­ка кра­сот­ка поспит.
Галл, одна­ко же, глуп: дав­но и жена­тый и дядя,
Учит пле­мян­ни­ка сам дяде рога настав­лять. 78b [Толь­ко жалею о том, что чистые чистой деви­цы
Ты испо­га­нил уста гряз­ной сво­ею слю­ной.
Но от рас­пла­ты тебе не уйти: для всех поко­ле­ний
Ска­жет ста­руш­ка мол­ва, кто ты такой и каков.] 79 Лес­бий кра­са­вец, нет слов! И Лес­бию он при­вле­ка­ет
Боль­ше, чем ты, о Катулл, даже со всею род­ней.
Пусть он, одна­ко, про­даст, кра­са­вец, Катул­ла с род­нею,
Если най­дет хоть тро­их поце­ло­вать его в рот. 80 Гел­лий, ска­жи, поче­му твои губы, подоб­ные розам,
Кажут­ся нын­че белей зим­них чистей­ших сне­гов,
Если взгля­нуть на тебя, когда утром ты из дому вый­дешь
Или в вось­мом часу после пол­днев­но­го сна?
Не при­ло­жу и ума, что ска­зать. Но, может быть, прав­ду
Шеп­чет мол­ва, что < . . . . . . . . . . . . >
Да, конеч­но! О том вопи­ют изну­рен­ные чрес­ла
Вик­то­ра, и от того след у тебя на губах. 81 Как же ты мог не най­ти, Ювен­ций, в целом наро­де
Мужа достой­ной кра­сы, с кем бы ты сбли­зить­ся мог?
А полю­бил­ся тебе при­ез­жий из сон­ной Пизав­ры,
Мра­мор­ных ста­туй блед­ней с раз­зо­ло­че­ной гла­вой!
Серд­це ты отдал ему, его пред­по­честь ты дер­за­ешь
Мне? Бере­гись же, пой­ми, что пре­ступ­ле­нье тво­ришь! 82 Если жела­ешь ты быть дра­го­цен­нее глаз для Катул­ла,
Квин­тий, или того, что дра­го­цен­ней и глаз,
Но отни­май у него, что глаз ему дра­го­цен­ней,
Еже­ли есть что-нибудь, что дра­го­цен­нее глаз. 83 Лес­бия часто меня в при­сут­ст­вии мужа поро­чит,
А для него, дура­ка, радость нема­лая в том.
Не пони­ма­ет осел: мол­ча­ла бы, если б забы­ла, —
Зна­чит, в здра­вом уме. Если ж бра­нит и клянет, —
Ста­ло быть, пом­нит, при­том — и это гораздо важ­нее —
Раз­дра­же­на, — пото­му так и горит, и кипит. 84 «Хом­мо­да» стал гово­рить вме­сто обще­го «ком­мо­да» Аррий,
Вме­сто «инсидиас» — «хин­сидиас» гово­рит.
Вооб­ра­жа­ет, что он образ­чик тон­чай­ше­го вку­са,
Если, хотя бы с трудом, «хин­сидиас» про­из­нес. 5 Мать, веро­ят­но, его и воль­ноот­пу­щен­ник дядя
Так гово­рят, а до них — мате­ри мать и отец.
В Сирию послан он был, — и тогда отдох­ну­ли все уши,
Ста­ли все те же сло­ва чисто зву­чать и лег­ко.
Мы пере­ста­ли дро­жать, что при­вьют­ся такие сло­веч­ки, — 10 Но неожидан­но весть страш­ная к нам донес­лась:
Толь­ко лишь Аррий успел пере­плыть Ионий­ское море, —
Как Хио­ний­ским уже ста­ли его назы­вать. 85 Нена­висть — и любовь. Как мож­но их чув­ст­во­вать вме­сте?
Как — не знаю, а сам крест­ную муку терп­лю. 86 Квин­тии сла­вят кра­су. По мне же она бело­снеж­на,
И высо­ка, и пря­ма — всем хоро­ша по частям,
Толь­ко не в целом. Она не пле­нит оба­я­ньем Вене­ры,
В пыш­ных ее теле­сах соли ни мало­сти нет.
Лес­бия — вот кра­сота: она вся в целом пре­крас­на,
Лес­бия всю и у всех пере­ня­ла кра­соту. 87 Жен­щи­на так ни одна не может назвать­ся люби­мой,
Как ты люби­ма была искрен­но, Лес­бия, мной.
Вер­но­сти столь­ко досель ни в одном не быва­ло сою­зе,
Сколь­ко в нашей люб­ви было с моей сто­ро­ны. 88 Что же он, Гел­лий, тво­рит? — извест­но, что мать и сест­ри­ца
Зуд облег­ча­ют ему ночью, руба­хи спу­стив.
Раз­ве же ты не слы­хал, что тот, кто пре­пят­ст­ву­ет дяде
Мужем допо­д­лин­но быть, занят пре­ступ­ной игрой?
И пре­ступ­ле­нья не смыть, о Гел­лий, ни край­ней Тефии,
Ни Оке­а­ну не смыть, лег­ких роди­те­лю нимф.
Если бы даже, свер­шить не успев пре­ступ­ле­ний тяг­чай­ших,
Голо­ву низ­ко нагнув, стал он каз­нить сам себя. 89 Худ стал Гел­лий. А что? Живет при мате­ри доб­рой,
Да и здо­ро­вой вполне, и с мило­вид­ной сест­рой,
Сколь­ко в родне у него пре­лест­ных деву­шек раз­ных,
Кста­ти и дядя доб­ряк — как же ему не худеть?
Пусть он не тро­гал того, что ему не поло­же­но тро­гать,
Ясно и так, что ему не исхудать муд­ре­но. 90 Да наро­дит­ся же маг от неслы­хан­ной свя­зи любов­ной
Гел­лия с мате­рью; пусть пер­сов изу­чит волш­бу!
Мате­ри с сыном род­ным поро­дить пола­га­ет­ся мага,
Еже­ли толь­ко не лжет их нече­сти­вый закон.
Пусть же будут богам его закли­на­нья угод­ны
В час, когда жерт­вен­ный тук в пла­ме­ни таять начнет. 91 Гел­лий, не пото­му тебе дове­рял я все­це­ло
В этой несчаст­ной моей и без­на­деж­ной люб­ви,
Не пото­му, что тебя я счи­тал чело­ве­ком надеж­ным
И неспо­соб­ным ко мне гнус­ные чув­ства питать, — 5 Нет: пото­му что тебе не матуш­ка и не сест­ри­ца
Та, к кото­рой меня злая снеда­ла любовь.
И не настоль­ко с тобой, я думал, мы были дру­зья­ми,
Чтобы за это одно мог ты мне яму копать.
Ты по-ино­му судил. Тебя при­вле­ка­ет любое 10 Дело, если ты в нем чуешь пре­ступ­ный душок. 92 Лес­бия дур­но все­гда, но твер­дит обо мне посто­ян­но.
Нет, про­па­ди я совсем, если не любит меня.
При­зна­ки те же у нас: посто­ян­но ее про­кли­наю,
Но про­па­ди я совсем, если ее не люб­лю. 93 Мень­ше все­го я стрем­люсь тебе быть по серд­цу, Цезарь:
Что мне, белый ли ты, чер­ный ли ты чело­век? 94 Хрен пустил­ся блудить. Пустил­ся блудить? что ж тако­го?
Как гово­рят у людей: ово­щу нужен гор­шок. 95 «Смир­ну», поэ­му свою, нако­нец мой выпу­стил Цин­на,
Девять посе­вов и жатв он протрудил­ся над ней,
Три­ста тысяч сти­хов успел в то же вре­мя Гор­тен­зий…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5 «Смир­ну» везде разо­шлют, до вод глу­бо­ких Сат­ра­ха
Сви­ток ее раз­ви­вать будут седые века.
А в Паду­ан­ском краю Анна­лы Волу­зия сги­нут
И на руба­хи пой­дут тамош­ним кар­пам реч­ным.
Будь же в серд­це моем необъ­е­ми­стый подвиг поэта, — 10 Чернь же раду­ет пусть дутый бол­тун Анти­мах. 96 Если к моги­лам немым доле­тев, от наше­го горя
Может пове­ять на них миром и радо­стью, Кальв,
Страст­но жела­ем ли мы воз­вра­та люб­ви не забы­той
Или же пла­чем о днях друж­бы, когда-то живой, —
Вер­но Квин­ти­лия так не горю­ет о ран­ней кон­чине,
Сколь весе­лит­ся, твою вер­ную видя любовь. 97 Нет, я ска­зать не смо­гу, что хуже (про­сти­те мне, боги!)
Пахнет — Эми­ли­ев рот или Эми­ли­ев зад.
Рот ли гряз­ней у него, или зад у него неопрят­ней,
Чище все-таки рта и при­спо­соб­лен­ней зад. 5 Глав­ное: он без зубов. А зубы Эми­лия — с локоть,
Кажет он дес­ны — точь-в-точь ста­рый дорож­ный сун­дук,
А меж­ду ними про­вал — как отвер­стие пот­ной мули­цы,
Став­шей пузырь облег­чить в жар­кий полу­ден­ный час.
Мно­гих он жен­щин имел, из себя он кор­чит кра­сав­ца, — 10 А не послать ли осла в мельне вер­теть жер­но­ва?
Что же о тех я ска­жу, кто его обни­мать не сты­дит­ся?
Боль­ше им было б к лицу гуз­но лизать пала­ча! 98 Луч­ше под­хо­дит тебе, чем кому-либо, пакост­ный Век­тий,
То, что народ гово­рит про бол­ту­нов и шутов:
Слав­но таким язы­ком, лишь толь­ко пред­ста­вит­ся слу­чай,
Зад­ни­цы можешь лизать и сапо­ги мужи­чья.
Еже­ли нас погу­бить всех сра­зу жела­ешь ты, Век­тий,
Рот лишь открой — и уже сде­лал ты дело свое. 99 Я у тебя за игрой похи­тил, мой неж­ный Ювен­ций,
Сла­дост­ный с губ поце­луй — сла­дост­ней пищи богов.
Не без­на­ка­зан был вор. О, пом­ню, более часа
Дума­лось мне, что повис я в высо­те на кре­сте. 5 Стал я про­ще­нья про­сить, но не мог ника­ки­ми моль­ба­ми
Хоть бы на йоту смяг­чить твой рас­хо­див­ший­ся гнев.
Лишь сотво­рил я беду, ты тот­час следы поце­луя
Исто­во начал с лица всей пятер­ней обти­рать.
Слов­но затем, чтоб моей на лице не оста­лось зара­зы, 10 Буд­то при­ста­ла к нему улич­ной суки слю­на!
Кро­ме того, не ску­пясь, пре­да­вал ты меня, несчаст­лив­ца,
Гне­ву Аму­ра, меня вся­че­ски ты рас­пи­нал.
Так что тот поце­луй мимо­лет­ный, амбро­сии сла­ще,
Стал мне казать­ся теперь гор­ше полы­ни самой. 15 Если про­сту­пок люб­ви кара­ешь ты столь бес­по­щад­но,
То я могу обой­тись без поце­лу­ев тво­их. 100 Целию мил Авфи­лен, а Квин­тий пле­нен Авфи­ле­ной, —
Схо­дят с ума от люб­ви, юных верон­цев кра­са,
Этот сест­ру полю­бил, тот бра­та, — как гово­рит­ся:
Вот он, сла­дост­ный всем, истин­но брат­ский союз.
Сча­стья кому ж поже­лать? Мой Целий, тебе, несо­мнен­но, —
Ред­кую друж­бу свою ты дока­зал мне, когда
Неудер­жи­мая страсть у меня все нут­ро про­жи­га­ла,
Будь же, мой Целий, счаст­лив, знай лишь победы в люб­ви. 101 Брат, через мно­го пле­мен, через мно­го морей пере­ехав,
При­был я скорб­ный свер­шить поми­но­ве­нья обряд,
Этим послед­ним тебя ода­рить при­но­ше­ни­ем смер­ти
И безот­вет­но, увы, к пра­ху немо­му воз­звать, 5 Раз уж тебя само­го судь­ба похи­ти­ла злая, —
Бед­ный, коль на беду отнят ты был у меня!
Ныне же, как нам отцов заве­щан древ­ний обы­чай,
Скорб­ный обряд совер­шу, — вот на моги­лу дары;
Пали росою на них изобиль­ные брат­ни­ны сле­зы. 10 Их ты при­ми — и навек, брат мой, при­вет и про­сти! 102 Еже­ли есть чело­век, хра­нить уме­ю­щий тай­ны
Дру­га, кото­ро­го он чест­ную душу познал,
Я, мой Кор­не­лий, таков, свя­то­му зако­ну при­ча­стен, —
Можешь отныне меня ты Гар­по­кра­том счи­тать. 103 Луч­ше отдай мне, Силон, мои десять тысяч сестер­ций
И сколь­ко хочешь потом будь и занос­чив и груб,
Если же любишь день­гу, тогда пере­стань, умо­ляю,
Свод­ни­ком быть и при­том груб и занос­чив не будь. 104 Зна­чит, веришь и ты, что я мог оскорб­ле­ньем уни­зить
Ту, что мне жиз­ни милей и дра­го­цен­нее глаз?
Нет, — а если бы мог, не пылал бы столь гибель­ной стра­стью.
Ты же, совсем как Тап­пон, при­зра­кам верить готов. 105 Тщет­но пыта­ет­ся хрен на Пим­плей­скую гору взо­брать­ся;
Вила­ми тот­час его музы оттуда спих­нут. 106 Каж­дый, кто с кри­ку­ном кра­си­во­го маль­чи­ка видит,
Ска­жет: как жаж­дет юнец, чтобы купи­ли его! 107 Если что-либо иметь мы жаж­дем и вдруг обре­та­ем
Сверх ожида­нья, сто­крат это отрад­ней душе.
Так же отрад­но и мне, поис­ти­не зла­та доро­же,
Что воз­вра­ща­ешь­ся ты, Лес­бия, к жад­но­му мне.
К жад­но­му ты воз­вра­ща­ешь­ся вновь, и сверх ожида­нья;
Ты ли при­хо­дишь, сама! Ярко отме­чен­ный день!
Кто же сей­час счаст­ли­вей меня из живу­щих на све­те?
Что-либо мож­но ль назвать жиз­ни желан­ней моей? 108 Если народ, о Коми­ний, твою седо­вла­сую ста­рость
С пят­на­ми мер­зост­ных дел каз­нью пре­сечь поре­шит, —
Преж­де все­го твой язык, враж­деб­ный достой­ней­шим людям,
Вырвут и тут же швыр­нут кор­шу­ну в жад­ную пасть.
Вынут гла­за — пожрет их глот­кою чер­ною ворон,
Потрох псы поедят, всё, что оста­нет­ся, — волк. 109 Ты без­мя­теж­ную мне, моя жизнь, любовь пред­ла­га­ешь —
Чтобы вза­им­ной она и бес­ко­неч­ной была.
Боги, сде­лай­те так, чтоб мог­ла обе­щать она прав­ду,
Чтоб гово­ри­ла со мною искрен­но и от души,
Чтобы мог­ли про­ве­сти мы один навсе­гда неиз­мен­ный
Через всю нашу жизнь друж­бы свя­той дого­вор. 110 Мы, Авфи­ле­на, все­гда хоро­ших подруг вос­хва­ля­ем, —
Уго­во­рив­шись, они пла­ту закон­но берут.
Ты же, спер­ва обе­щав, ниче­го не дала мне, ты — недруг!
Взять и оста­вить ни с чем — это уж злост­ный обман.
Чест­ная выпол­нит долг, стыд­ли­вая не обе­ща­ет,
Но, Авфи­ле­на, впе­ред день­ги у всех заби­рать
И остав­лять ни при чем подо­ба­ет раз­врат­ни­це жад­ной,
Что без­за­стен­чи­во всем тело свое про­да­ет. 111 Да, Авфи­ле­на, всю жизнь одним быть мужем доволь­ной —
Это похваль­но для жен, даже похваль­ней все­го.
Но отда­вать­ся под­ряд кому-либо все-таки луч­ше,
Чем поти­хонь­ку себе бра­тьев от дяди рожать. 112 Нос, ты очень велик. Одна­ко спус­кать­ся на пло­щадь
Не с кем тебе. Поче­му? Всем под­став­ля­ешь ты зад. 113 В пору, мой Цин­на, когда Пом­пей стал кон­су­лом, двое
Спа­ли с Мецил­лой. Теперь кон­су­лом стал он опять.
Двое оста­лись при ней, но вырос­ла тыся­ча рядом
С каж­дым из них. Семе­на мечет обиль­но раз­врат. 114 Хрен бога­те­ем слы­вет: у него близ Фир­ма име­нье.
Как не про­слыть, коли в нем вся­ко­го столь­ко добра.
Паш­ни, луга и поля, и пти­цы, и рыбы и зве­ри,
Толь­ко все не в прок; выше дохо­да рас­ход.
Пусть же слы­вет бога­чом, но лишь бы все­го не хва­та­ло;
Будем име­нье хва­лить, лишь бы он сам захи­рел. 115 Мно­го у Хре­на земель: под поко­са­ми юге­ров трид­цать
Сорок под паш­ню полей; про­чее — море воды.
Как же ему не всту­пить в состя­за­нье с богат­ства­ми Кре­за,
Если в име­нье одном столь­ко добра у него?
Нивы, луга, леса пре­огром­ные, пади, болота,
К гипер­бо­рей­цам самим, до Оке­а­на дошли!
Да, это все вели­ко, но сам он и это­го боль­ше —
Не чело­век, а боль­шой, всем угро­жаю­щий Хрен. 116 Дол­го я фор­мы искал, как ищет охот­ник, при­леж­но,
Чтоб Бат­ти­а­да сти­хи мог я тебе под­не­сти,
С тем, чтобы мяг­че ты стал и свои ядо­ви­тые стре­лы
Впредь пере­стал бы метать, в голо­ву целясь мою.
Вижу теперь, что мои про­па­да­ют напрас­но уси­лья,
Гел­лий, и ты ни во что прось­бы не ста­вишь мои.
Знай, от любых тво­их стрел я укро­юсь полою накид­ки,
Ты же от каж­дой моей будешь муче­нье тер­петь.
Источник: http://ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1449001000


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Похожие новости


Как рисовать винкс фею
Осеннее дерево без листьев раскраска
Как выжечь узор
Краски для раскраски по номерам купить


Я еще так молод мем
Я еще так молод мем


Омск Википедия
Город Новосибирск: климат, экология



ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ